Мама была весёлая и красивая. Она разворачивала подарки: казённые вилки и термос с волшебными птицами. Подобные термосы стояли в каждой второй землянке, обозначая достаток.
Бабушка осталась без сувенира, она ещё сильнее невзлюбила большевиков. Сестра получила книгу «Возделывать гречиху выгодно», а Николай — школьную форму.
Китель был безупречен. Фуражка — роскошна. Брюки вызывали смятение. Они были короткими, до колен.
Такой колючей обновкой в Нечерноземье ещё никто не владел.
Улыбчивым осенним утречком Коля маршировал к источнику устных знаний, чтоб не иметь нареканий по учёбе и поведению. То и дело скашивая глаза, он изумлялся значительности собственной тени. Форма определяла содержание: рядом с мальчиком, повторяя его манёвры, плыл по песку моряк. Моряк раскачивался, а ступив ненароком в куриный помёт, плевал за борт.
— Боцман Дзюба! — вскрикивал мореход.
Школа-четырёхлетка помещалась под крышей Дома советской культуры и занимала малую его часть. На деревянном крыльце спозаранку волновался кое-какой учёный народец. Два матёрых старшеклассника, два Петрована, били нижестоящим прохладительные щелбаны.
Явление щеголеватого юного человека внесло в трепет академической жизни недоумённую паузу. Стало слышно, как на скотном дворе ключник в сердцах упрекает нравную лошадь:
— Балерина ты, а не конь. Есть ничего не ешь, да и работать не хочешь.
— Мериканский мальчик! Мериканский мальчик! — разом возопили дети, обступая новенького.
Вскоре китель был лишён знаков отличия, а фуражка повержена в прах.
Догадливый мордвин Васёк довершил идейный разгром бывшего флотского. Тая испуг, он прокрался стыла и внезапно, что есть силы, дёрнул вниз злополучные шорты. Стрельнули врассыпную костяные пуговицы, предав гласности бледный Колюшкин петушок.
С тех пор минуло несколько десятков лет. Преобразилась природа.
Упомянутый Васёк стал известным в республике прапорщиком, орденоносцем.
Оба Петрована прославились работой в потребкооперации, а в Доме культуры по пятницам собираются лесбиянки.
Лишь в судьбе Николая Осиповича Пугачёва ровным счётом ничего не случилось. Он где-то бортничает или заготавливает пеньку. Раз в год, по весне, на коммунистическом субботнике, благоустраивает территорию: подбирает с мокрой земли клочья газет и стекло, побитое сволочью. Пыжится солнышко. Наяривает оркестр. Расстворяясь в бессмыслице коллективного труда, Николай испытывает душевный комфорт.
А опороченную форму, школьную форму капитана дальнего плавания, бабушка продала с рук на городской ярмарке, и её стал донашивать другой несчастный ребёнок.
Скульптор Бакланец есть представитель творческой интеллигенции края в первом поколении. А в остальных коленах был плотью от плоти трудящихся масс не без влияния крови дружинников Эрика Рыжего и белоглазой чуди.
В годину испытаний рванул тельняшку на груди конопатый Колян в самом пекле. За боевой цвет волос, за основательный характер был выделен он из сопливых сирот и взят на борт вспомогательного судна с испытательным сроком. Не посрамил морской фамилии юнга-зуёк, расчётливой стрельбой прямой наводкой вдребезги изумляя временного супостата.
Выйдя в запас, по инерции истреблял мохнатого зверя, промышлял треску, подкапывал золотой корень, но счастья не знал.
Присмотрев домик, Николай осел на отшибе посёлка старателей, терзавших недра на предмет урановых руд. При лютом режиме остепенился, продолжил род, а званием скульптора поясных портретов дал применение разом и твёрдой руке, и толковому глазомеру, и внутреннему музыкальному слуху. Размашисто тесал камень, рубил кость и дерево, ковал железо для пластических рифм.
Жизнь проходила в лишениях и заботах.
Выйдя на пенсион, старик Бакланыч в доверительной приватной беседе печатью с гербом нахлестал морду постному чиновнику союза окрестных художников и ощутил себя, наконец-то, бесправным гражданином Вселенной.
Пришла пора браться за сокровенное дело.
В вечных льдах отыскал старик заначенный айсберг. Пять километров длиной, километр в поперечнике. Засучив рукава камлеи из тюленьих кишок, беззаветный труженник поплевал на ладони, помянул Богородицу и, не мешкая, окунулся в изнурительное приключение.
В сырости и ознобе сновал на байдаре по периметру монолита. Где долотом, где кувалдой обкалывал, а где и горячечным утробным дыханием добивался задуманных форм. Даже осколки не пропадали втуне, и им успевал мастер походя придавать законченный вид. Сценки из крестьянского быта, портреты вожаков уходили в свободное плавание, внимая прихотливым течениям и господствующим ветрам. Признавали за образец реалистическую манеру Бакланыча и на Груманте, и у заповедной Баффиновой Земли. И в тёплых морях нет-нет да и пропарывал брюхо прогулочный лайнер о настырную физиономию какого-нибудь непотопляемого идеолога партии!
Слава о таинственном мастере гуляла по побережью.