В крошеве годовалого льда пускает зелёные слюни стеллерова корова. Ноздри её влажны, глаза безумны. Пошевеливая вибриссами, корова усваивает стратегическую карту Оленёкского залива, оброненную кем-то, возможно, мною, в секундном замешательстве. Кто-то, возможно, я, осмелев, начертал на её боку символы кумовства и землячества, нацарапал и женский таз, проявив себя недюжинным рисовальщиком.
Рачительному хозяину, мне, открылся коммерческий интерес к шкуре необузданного животного. Рисунок-то явно удался и стоил целое состояние. Сжав в кулаке пластмассовый портсигар, я поражал им корову в жабры, добиваясь её биологической смерти.
В варварском акте я был изобличён старшим помощником капитана и объявлен за ужином личным писарем и редактором санитарного бюллетеня.
У самой белой воды испокон веку стоит чум.
В чуме проживает голый сирота Хорхе дикой национальности.
В стыдные застойные годы по соседству гужевалось племя командировочных людей. Инородцы грабили недра, варили брагу из пустяков и, позоря звание полярника, ухаживали за ластоногими.
Куда подевались бедовые постояльцы, Хорхе уже не помнил. То ли их одного за другим употребил в пищу ручной медведь, то ли это сделал сам Хорхе. От прежней весёлой жизни сохранился медный помойный сосуд ачульхен на девятнадцать персон да фото татуированной женщины в свадебной набедренной повязке из чешуи рыбы.
Скудность почв понуждала Хорхе обратиться лицом к морю.
«Достойна верна друга язва, нежели лобзание врага», — оправдывал палеоазиат свои опустошительные набеги в природу.
Экономно расходовались внутренние резервы: небольшой запас жира на почках и брыжейке.
Чтобы сохранить чистоту мировоззрения и побороться с суевериями, Хорхе прислонял ачульхен к ушной раковине и завлекал радиоволны. Из пустого воздуха доносились сиплые дебаты народных избранников.
— Катарсиса нету. Разве ж это катарсис? — негодовал сирота и в сердцах использовал сосуд по исконному назначению.
Однажды прибой вышвырнул во мхи тело с признаками морального краха. Вызывая невольное уважение, тело икало через равные промежутки времени. Из оттопыренных карманов просыпались во влажную среду неброские портовые сувениры: пластмассовый компас, окремнённый плевок саблезубого тигра и трещиноватые халцедоны.
Белые камни — олени зимой, серые камни — олени летом, — догадался Хорхе и уронил на гостя холодную тень.
Стало пасмурно. Ветры северных румбов понесли из просторов океана излишки новых паковых полей.
Озябший Алексей Виноходцев, не переставая икать, пришёл в сознание.
Существо, нависшее над путешественником, превосходило волосяным покровом всех оприходованных наукой швейцаров, лоцманов, и ископаемых элефантов. Божий человек с добрыми, чуть удивлёнными глазами сжимал в зубах ещё тёплую мышь, а в левой руке держал трепетный отросток туловища моржа.
— До свиданья, до свиданья, — непроизвольно воскликнул Алексей и, сделав разворот, припустил прочь, распространяя пары машинных масел и оплавленных электрических проводов.
— Такого в обозе не затопчут! — обрадовался Хорхе и побрёл в обратную сторону, к тусклому силуэту чума, где всегда было холодно, а в пургу наметало снег.
Затчена корчага ти молчалив человече — не ведати, что в нём есть.
Там, где переменчивые ветры высвистывают болеро в оснастке заброшенной буровой установки, навстречу устью Безымянного ручья в сушу вдаётся губа того же названия. Грунт у входа в губу ракушка, а в остальной части песок, местами камень.
По колено в воде хранитель орнамента Хорхе интенсивно пасся, отлавливая шароварами планктон, чтобы пополнить желудок.
Подышав ядовитыми испарениями от раскисающих шкер, добытчик снеди тюкнулся лицом в набежавшие волны и пустил по течению пузыри.
Тем же утром на противоположном краю континента чернокожая мать родила смуглолицего мальчугана с добрыми, чуть удивлёнными глазами. К обеду младенец заговорил, а вечером был взят на охоту на бородавчатого носорога и использован в качестве подсадной утки.
… Моторист с атомохода «Ядрённый», случайно севшего на мель неподалёку, отыскал Хорхе по беспокойному крику белоснежных птиц. Отжав излишки воды, он опустил бедолагу в ямку, выцарапанную в мерзлоте.
— Души погибших в море моряков переселяются в чаек. Се ля ви! — воскликнул Рудик и отдал последние почести: пометил свежий холмик флотским знаменем и дуплетом пальнул из ракетницы в осиротевшие небеса.
Потревоженный Хорхе приоткрыл глаза. Стряхнув комья земли, он почувствовал себя крепким и резвым.
В короткой стычке палеоазиат пустил юшку из носа обомлевшему мотористу, а затем долго гнал его по побережью, то и дело охаживая вдоль спины андреевским стягом.
Мысль о ловле крупных животных продолжала волновать меня и стала альфой моих скитаний по задворкам империи, по ужасающим дебрям, захолустью и безотцовщине.