На вторые сутки плавания путешественник Николай Пугачёв попросился домой, на место постоянного проживания.
Снились ему острова. Берег, насыщенный валунами и беспризорными брёвнами. За валом и рвом курганы языческого некрополя. Пепелище мастерской стеклянных браслетов. Терпеливые избы гражданской постройки на два хозяина. Скрипели потемневшие срубы, неохотно впитывая приносимую позёмкой соль.
От дебаркадера отсосалась моторная лодка. Бесшумно работал её двигатель, будто преобразуя потенциальную энергию тарахтения в дополнительную скорость. Человек простого звания в байковом нижнем белье с двумя самопишущими карандашами за ухом смотрел прямо перед собой. Правой рукой он правил руль, а левой, чуть расслабленной поддерживал на мослатых коленях крохотное дитя. Трепетало малиновое платьице. Девочка махала теплоходу венком из целебных трав. Она украсила энтузиазмом нечаянную встречу, потом одобрила разлуку на вечные времена, а затем лодка, описав круг, причалила к берегу.
Вот тут Николай заскулил во сне и попросился домой. Ему захотелось, не мешкая, принять рутинные меры к нарождению на свет таких же златоголовых детей.
Омочив темя опреснённой водой, Пугачёв поиграл в шашки с практикантом матроса Петриком. Полистал «Лоции Бискайского залива» в поисках скабрёзных сочетаний звуков.
Аппетит отсутствовал. Скорее подчиняясь распорядку дня, чем любопытству желудка, Николай принялся завтракать: размазывать по варёному картофелю молоки синтетической рыбы.
Пропахший ветрами северных румбов, в кают-компанию ввалился сияющий пассажир.
— Господа! — воскликнул он, ожидая рукопожатий. — Господа, я первый увидел землю. Мы имеем честь миновать мыс Святого Носа! Не вспрыснуть ли нам прохождение этой географической аномалии?
На Севере диком на едином клине земли стоит сарай. Стены его сложены из костей исполинских тварей и их кизяка, но крыши как таковой не имеется. Внутри сарая валяются хрящи и мышцы тех же самых зверей и принесённая ураганом обложка журнала «Катера и яхты». По правую сторону вдоль берега моря на полторы версты раскинулся рудник «Светлый Путь», а по левую — до самого горизонтапростирается погост.
В предрассветном тумане, наполняющим душу благоговейной грустью, анонимный бульдозерист ковыряет впрок ямки. Поодаль прямо из горлышка допивает шнапс инкассатор Котура.
— Эй, старикан, рой могилу пошире! — приказал он могильщику, расправив плечи, затем пригрозил пустым шкаликом небесам и, прошептав: «Дешёвка!.. С тобой навеки!», высирелил себе в лоб из табельного оружия.
Звук выстрела с опозданием ударил в борт теплохода «Толя Комар», покачнув судно, отражённый, вернулся на сушу, готовый нести помиру горесную весть, но, упёршись в наземные бастионы рудоуправы, истаял.
Управление рудником «Светлый Путь», памятник зодческих наклонностей учеников Бармы и Постника, представляет собой восьмерик с четырьмя прирубами, причём каждая грань восьмерика увенчана бочкой. Над этим восьмериком возвышается второй, увенчанный пятиглавием, а каждый из прирубов покрыт двумя бочками. Прочие детали прогрессии, скрытые облачностью, неведомы никому.
Пожары отечественных кампаний причинили зданию ущерб, зато последующие реставрации изложили без купюр краткий курс истории архитектуры. В нашем случае аварийный объект сочетал в себе признаки языческого капища, и курной избы, и детинца восточных славян, и кровли романского монастыря, и чертогов византийского капитула.
В парадном вестибюле с колоннадой коринфского ордера на рустованной аркаде полыхает грациозная мозаика: по торной дороге, наезженной лошадиными обозами с навагой, состязаются в беге с посошком в руках нагие горные мастера и бригадиры.
Трапезная, галереи, канцелярии и архивы отделаны с неслыханной роскошью: широкие настенные панно пестрят изображениями мёртвой натуры, а преддверия представляют оперные пасторали.