Собственно кабинет управляющего вызывающе скромен: на гвозде у двери висят рабочие штаны из ножных шкурок волка ворсом книзу, заполненные смесью оленьего моха и волоса, которая вбирает в себя экскрименты и меняется несколько раз в день. В проёме звонницы стоит стол из чёрных досок. На столешнице лежит перьевая ручка и спичечный коробок с надписью на шести языках: «Три старых лезвия и одно новое». Здесь управляющий без задней мысли раздаёт импортный ширпотреб смехотворцам своим, иногда глухим, иногда карлам своим и лекарю любимому своему.
На паперти у ламповой сосредоточенно курят шахтёры, пищевым дымом выдавливая остатки бытовых снов, настраивая себя на краткосрочные подвиги с применением брани.
Под скамьёй питается сухарём усатый бровастый кобель Подполковник.
«Правильный пёсик, — одобрил Николай Дарданелл. — Других не держим-с».
Нравилось Коле, что собака кушает с аппетитом, слизывая с пола крошки и пшеничную пыль.
Поднялась клеть с рабочими ночной смены, с лязганьем отошла дверь. Вынесли увечных. Следом потянулись, поддерживая друг друга, контуженные.
Навстречу им, балагуря прорывалась вторая смена.
Николай почесал Подполковника за ухом:
— Записывайся в бригаду, обыватель империи зла. В обед мёд-пиво будем пить, подсвинком закусывать!
И вдруг, из милосердия, сгрёб в охапку и спрятал за пазухой.
Щёлкнул замок, и клеть обрушилась в пустоту.
Земледельцы рабского состояния княжеских сёл в эпоху Русской Правды назывались смердами, в тесном смысле. А близкая родня Николая: отец Николай Николаевич, дедушка Николай Николаевич и прадед Николай Николаевич Дарданеллы, напротив, были людьми освобождённого труда, в тесном же смысле — горнорабочими.
Если на то пошло, Николай понимал фамильный бизнес как сумму привычных движений, ценой потери богатырского здоровья вознаграждаемую государством. С равной самоотдачей свирепствовал Дарданелл на кувалде-маме и на ручном перфораторе. С той же дотошностью обезопашивал кровлю и бурил шпуры.
Принимая стихию народной жизни, её цикличность и ритм, желал Николай быть в ладу с остальными ремёслами: честь честью плотничать и столярить, заготавливать лыко, копать колодцы и выгребные ямы, класть печи, сеять горох и репу, корчевать пни, собирать сморчки и обабки, клюкву и бзднику, врачевать ячмени и заговаривать зубы, плести бредни и морды, солить максу (печень трески), холостить кабанчиков, кроликов, нутрию.
Мечтал Николай знать толк в гостьбе домами и фамилиями, слыть тамадой и хлебосолом, под винным паром придумывать прозвища танцорам и пугать детвору мрачными россказнями о Магнитной горе…
Всё это потом, в иных обстоятельствах… На данном этапе в формуле «Бери больше — кидай дальше. Пока летит — отдыхай» заключалось разумное чередование труда и отдыха при временной невозможности совместить то и другое.
Между тем, на четвёртом участке приключилось чёрт знает что: тягач расцепился с гружёнными вагонетками, а те в простоте душевной понеслись под уклон. Познав восторг запредельных скоростей, вагонетки не вписались в поворот со всеми вытекающими последствиями. Упомянутый же тягач, не ощутив потери, совершал бодрую ходку к рудоспуску.
Прибыл поднятый по утечке информации инженер Прокопий Тусида. Шедший впереди слуга нёс фонарь. Оба были одеты во всё чёрное.
— Жертв нет! — обрадованно сообщили ему горняки.
Учёный схоласт поздоровался с каждым за руку, но, осмотрев место происшествия, остолбенел.
— Вы меня конфузите, хлопцы. Мы так не договаривались.
— В глубине души каждый из нас человек порядочный. Но без орденов и похвальных грамот выглядим как безусловные проходимцы, — для отвода глаз винился звеньевой Канюков Степан, из семьи военнослужащего.
Подобно корневищу тысячелетнего дерева, в непроглядной темноте ветвились панельные штреки, заезды, вентиляционные выработки и сбойки породы. Косыми жилами пересекались целики, поддерживающие кровлю. По жилам, запечатанное в кварц и кальцит, таилось малое достояние республики: баритовые розы и зёрна борнита, зернистые агрегаты халькозина и блёклой руды, и щётки азурита, и волосоподобный куприт, натёчные массы галенита, кристаллы халькопирита со штриховкой на гранях, малахитовые почки и корочки и упоминаемые в летописях «косички».
Разлагая анкерные болты, сочилась по стенам влага. Из ширинок, выемок для резных украшений, щерились химеры.
Угрожающе покурив, инженер Тусида уехал без предупреждения, чтобы избежать тяжести расставания.
— Ездиют тут кокаиновые бароны… В поганых же варварских странах бысть печаль и уныние и страх мног, — огрызнулся Коля, оглядываясь.
Хочешь, не хочешь, надлежало штурмом грызть прессованный лом на доли. А мелкий хлам потом как-нибудь сам рассосётся.
Николай высадил пригревшегося Подполковника на трубопровод и потюкал электродом по ржавому рештаку.
— Дуй, Викторишвили, на полусогнутых к трансформатору, а когда помашу лампадой, врубай фазу, — окликнул Коля стажёра Лаптандера Виктора, сына шамана.
Не приказ, но личную просьбу исполнил стажёр.
Короткая вспышка озарила панель, и шмякнулось оземь грузное тело.