Спустя годы каторжного труда замысел вчерне был воплощён. Оставалось пригладить шероховатости, уточнить неразвитые детали орнамента. Тут то ли разленился творец, то ли держал паузу перед завершающим восклицательным знаком…
Тем не менее прямо по центру пролива отчасти угрожал проходящим в караване судам, отчасти приветствовал их исполин. Дон Кихот поверженный! Лёжа на боку лицом к бухте в пух и прах разбитый былинный герой грыз семечки, а обломком копья почёсывал ушибленную спину. В измождённом страданиями лице читалось даже некоторое удовлетворение происшествием и недвусмысленный вопрос: «Ну и что же дальше?»
— Не разделяю масштаба, Николай Тимофеевич. Неужто Вам вкус изменил? — подначивал автора Валентин, почитаемый ученик, терпеливый сосед, но въедливый критик творческого наследия.
— Эх, Валюха, не спал ты на соломе… Не питали тебя щами добрыми, бараниной, пирогами рыбными, кашей! — торжествовал Николай Тимофеевич. — Вообрази… Описывает орбиту советский спутник, дурью мается аэронавт. Покушав из тюбика зубную пасту, бросит лётчик ленивый взгляд на опаскуженную планету… Так и есть, всё то же самое. Разбой, убожество, шоу-бизнес. И вдруг в высоких широтах полыхнёт нездешним сиянием кристальной прозрачности рыцарь. Должны и обязаны зауважать друг друга два странника, два изгоя. Волнуется невольник службы, а невольник чести как бы улыбнётся ему приободрительно и как бы скажет глазами: «… всё это, товарищ майор. Главное не горбиться!» И то верно, — повеселеет аэронавт. — Чего мне терять-то? Пусть присылают из Центра дюжину пива для обтирания благородных контактов, двухместный скафандр и отважную испытательницу, хоть и с небольшим физическим недостатком!!!
Контуженный ядами злокачественных уз Гименея, Валентин чурался рискованных шуток мудрого наставника. Более того, и в производственной сфере избегал изображать в материале чьи-то гениталии, а на алименты зарабатывал ремеслом ювелира: сочинял из пёстрой проволоки элегантные кольца для кисейных барышень и ремешки для часов с брелоками для обрусевших клиентов.
Давно уж коробило Валю от всех этих па-де-де, ханжеской учтивости и гонораров в твёрдой валюте. Желалось приволочь со двора комель окаменевшего дерева и посредством алмазного инструмента…
День начинал Валентин с кормления жмыхом и сухой молочной смесью меньших наших братьев. Оделял тёплым бельём прохожих, исцелял порченых… К ночи же, совершенно разбитый и поруганный, плёл наощупь ненавистные кольца, перстни, колье, диадемы.
Не раз, не два захаживал озадаченный Бакланыч под убедительными предлогами. Чуял мастер полуфигур, чуял наверняка тлеющий в ювелире талант монументалиста. Допустим, ревновал его к теме Рыцаря Печального Образа. Наблюдая, как Валентин ставит клизму прихворнувшему ёжику или выкусывает блох и клещей у вертлявой Жучки, старик с облегчением вздыхал: «Ну, Валюха, светлая голова… Цены ты себе не знаешь. Какой интерпретатор Дульсинеи, того же Санчо Пансы в тебе маринуется!»
Сам-то Бакланыч вставал с первыми петухами, со вторыми — подбирал на тальянке «Лунную сонату», а с третьими — раскланивался с завсегдатаями на овощном рынке. Здесь маэстро пополнял сусеки и обретал душевный покой в братании с простыми людьми, невольными подонками общества.
— Неужели не слыхали? Разрешил-таки президент, в порядке исключения, оставлять в некоторых областях социализм для пенсионеров, многодетных семей и инвалидов! — собирал возле себя толпу опустившийся киномеханик Надёжкин (сучка какая-то его сглазила) и тут же заносил в поимённый список любого желающего.
— Что? Работать на дядю? Сейчас не те времена! Теперь не бьют за катание яиц в кармане в Страстную пятницу! — хорохорился у бочки с квасом анонимный правозащитник.
Средь суеты и пустых хлопот понуро застыл долговязый истощённый чужестранец в парше и проказе и, стесняясь, продавал на вес деревенскую колбасу из китового мяса.
Влекомый состраданием, ваятель отведал ломтик лакомства на соль и перец. Познав остаточною стоимость, поспешил домой за бумажником.
— Бери, Валентин. Сейчас таких цен нету… — подговаривал Бакланыч ученика, экономящего на питании.
Смеркалось. На модели вечного двигателя с уклоном в самогоноварение подшивал валенки босой полуопальный бард Полубаранов-старшой. За липким стеклом литровой банки трепетал светлячок. Раскрашенная акварелью курица клевала ириски. В сенях плясали у костра татуированные с ног до головы глухонемые корейцы.
«В чём-то они правы, — устало прозревал Валентин. — Вслух любить истеричку отвлекая её от процесса зачатия астропрогноза если фазы Луны не совпали с намереньем Марса пусть сжигают на площади лишь бы вещими снами целовал я ступню твою пыльную земноводная Флора в наготе невесомая а лицом так знакома ни забыть ни узнать невозможно…»
— Валя, ты ещё не ел колбасу? — расколол хрупкую ауру мастерской тающий на глазах скульптор. — Не ешь, Валентин. Она отравлена. Я икаю при великой вялости в членах и беспрецедентном раскаянии. Проклятый негоциант!
Валентин бросил рассеянный взгляд на забытый промасленный свёрток.