Глэдис все это видела и теперь, благодаря ей, он тоже знал. Смерть лишила ее будущего, жизнь лишила ее дочери. Кейт выбралась из огня.
Выбралась? Этого Грэйньер не мог понять. Какая-нибудь семья, жившая ниже по течению, спасла его малютку? «Но как им это удалось – и что, никто не узнал? Такой странный и счастливый поворот событий уж точно попал бы в газеты – попало же в Библию то, что случилось с Моисеем».
Он произнес это вслух. Но слышала ли его Глэдис, была ли по-прежнему с ним? Он больше не ощущал ее присутствия. В хижине было темно. Собака затихла.
С тех пор Грэйньер жил в хижине даже зимой. Почти каждый январь долину заносило снегом и она, казалось, застывала в непреходящей тишине, хотя на самом деле ее часто наполнял грохот поездов, далекие волчьи напевы и безумное тявканье койотов поблизости. А также собственный вой Грэйньера, ставший для него чем-то вроде рутинной привычки.
Покойная жена больше не являлась ему в обличье призрака. Бывало, она ему снилась – как и поглотившее ее шумное пламя. Он просыпался от этого сновидческого гула и понимал, что тонет в рокоте ночного поезда «Спокан Интернэшнл», карабкающегося по склону.
Но он был не просто нелюдимым чудаковатым бобылем, жившим в лесу и подвывавшим волкам. Грэйньер полагал, что кое-чего все же добился. У него было свое дело – перевозка грузов.
Он был рад, что не женился во второй раз – не то чтобы жену было так уж легко найти, но какая-нибудь вдова из кутенеев, возможно, была бы не прочь. У него был акр земли и свой дом – этим он был обязан, в первую очередь, Глэдис. Работа спорилась, упряжка и телега не доставляли хлопот, и он чувствовал, что все это тоже благодаря Глэдис, по-прежнему занимавшей его сердце и мысли.
На зиму он оставлял кобыл в городе: две его престарелые трелевочные клячи (под это описание подходил и он сам) пока еще ловко управлялись с повозкой, да и в целом были вполне себе крепкими. Как-то раз, чтобы заплатить за постой, он целое лето отработал в вашингтонских лесах и, сказав себе, что оно было последним, почувствовал радость. В начале того сезона отломившаяся ветка сломала ему челюсть и он уже не мог нормально вправить левую сторону. Ему было больно жевать, этим в первую очередь объяснялась его вечная худоба. Его суставы совсем износились. Если он как-то не так выворачивался, правое плечо мертвело, как дверь склепа, пока кто-нибудь не освобождал его, упираясь ногой ему в ребра и дергая за руку. «Нужно тянуть как можно сильнее, – объяснял он тому, кто приходил на помощь, закрывая глаза и проваливаясь во тьму ломоты. – Сильнее. Тяни сильнее. Еще сильнее, тяни, тяни, да тяни же…» – и так до тех пор пока большой сустав не размыкался со звуком, напоминавшим не то хлопок, не то сглатывание. Правое колено у него то и дело выворачивалось; доверять ему другой конец груза стало опасным. «Теперь я так устроен, что платить мне становится все труднее», – сказал он как-то раз своему боссу. Вскоре он остался почти без работы, его единственной обязанностью было сносить старые времянки рабочих-азиатов и собирать лучшие куски древесины; управившись и с этим, он вернулся в Боннерс-Ферри. С работой в лесах было покончено.
По Великой северной дороге он приехал в Спокан. В кармане у него лежало около пятисот долларов – более чем достаточно, чтобы расплатиться за упряжку и фургон, и, остановившись в номере отеля «Риверсайд», он отправился на окружную ярмарку, продлившуюся для него всего полчаса, потому что начал он с того, что следовало бы оставить напоследок.
В открытом поле двое мужчин из Альберты посадили аэроплан и предлагали прогулки по воздуху за четыре доллара с пассажира – цена солидная, желающих было мало. Но Грэйньеру приспичило попробовать. Юный пилот, совсем еще ребенок, лет двадцать от силы, белобрысый, в коричневом комбинезоне на металлических пуговицах, вручил ему летные очки и помог подняться на борт. «Сюда залезайте. И под зад что-нибудь положите», – сказал мальчишка.
Грэйньер устроился на сиденье позади пилота. Место располагалось примерно в шести футах над землей, и это уже было высоко. Крылья, по два с обеих сторон, казались неправдоподобно хрупкими. Как же эта штуковина летала, если крылья оставались неподвижными? – очевидно, создавая свой собственный ветер, разгоняя воздух пропеллером, который другой уроженец Альберты, смурной отец мальчишки, поворачивал руками, заставляя вращаться.
