Вениамин Степанович стоял у окна спиной к остальным. Он будто окаменел. Плечи напряжены, взгляд устремлён в сад, хотя он едва ли видел деревья. Его лицо ничего не выражало – и это пугало больше всего. Он молчал не от сдержанности, а из страха, что после слов появится трещина. Пальцы рук, сцепленных за спиной, чуть заметно дрожали.
Оксана сидела у книжного стеллажа, словно съёжилась внутри себя, скрестив руки на груди, защищаясь от несуществующего холода. В её взгляде, украдкой брошенном на зал, читалось предчувствие. Она избегала смотреть на брата, профессора, даже на Родиона Михайловича, словно боясь утонуть в чужом взгляде.
Родион Михайлович стоял у колонны и выглядел стариком, заранее знающим развязку. Его глаза бегали по залу, как у птицы, ищущей место для посадки. В позе было что—то театральное, губы плотно сжаты, и лишь рука, теребящая носовой платок, выдавала внутреннюю тревогу.
Павел стоял у рояля, положив руки на крышку, но клавиш не касался. Его лицо было бледным, как бумага, губы сжаты. Он смотрел в пол, в одну точку, словно надеясь, что время повернёт вспять. Иногда он вздрагивал – будто отдалённый звук возвращал его к реальности.
Гости молчали. Их было много, но каждый был одинок. Разрозненные группы, взгляды, движения плеч – всё выдавало напряжённое ожидание. Прислуга почти исчезла из зала. Лишь иногда появлялась тень – официантка с подносом, охранник у двери, экономка, скользнувшая между креслами. Дом дышал очень медленно, и вместе с ним – все, кто в нём оставался.
Крик врезался в тишину, словно трещина в стекле: резко, хрустко и безвозвратно.
– Её убили!
Голос, надорванный и чужой, пронёсся по залу и застыл между стенами, отразившись в люстрах и бокалах, едва не разбив их изнутри.
Гости вздрогнули. Кто—то резко выпрямился, кто—то дёрнул рукой, будто хотел перекреститься, но замер. Шёпот сорвался с губ, но слов не прозвучало – только сдавленное дыхание. Павел поднял голову, его зрачки сузились. Вениамин даже не обернулся, лишь сильнее сжал пальцы за спиной. Родион замер, словно ждал продолжения спектакля, где наконец началась настоящая драма.
Двери распахнулись с тяжёлым скрипом петель. В проёме, будто выброшенный из другого мира, появился молодой человек. Лицо осунулось и потемнело от пережитого. Двигался он неровно, как раненый, шаги резкие, плечи дёргались, ноги подламывались, но во всём этом чувствовалась неумолимая решимость. Он не просил пропустить – он прорывался, словно сквозь воду.
Это был Игорь Васильев, младший научный сотрудник и ассистент профессора Рикошетникова. Молодой, перспективный, всегда аккуратный, он редко появлялся в доме, предпочитая лабораторию. Его присутствие здесь, в этом состоянии, казалось столь же невозможным, как появление живого призрака.
Но сейчас он не походил на уравновешенного сотрудника уважаемого профессора. Опрятность, сдержанность, блеск интеллекта – всё это исчезло. В зал ворвался человек, обнажённый до нервов, доведённый до той точки, за которой остаётся только крик.
Охранники попытались остановить его, но не успели: он прошёл сквозь них, не замечая рук, окриков и предупреждающих жестов. Его дыхание вырывалось с шумом, будто с каждым шагом он терял остатки сил.
Белая рубашка, наполовину выскользнувшая из брюк, была измята и испачкана на локтях – следы пыли, грязи и, возможно, крови. Кардиган накинут небрежно, задрался на левом плече, а правая рука постоянно дёргалась, будто под кожей что—то зудело. Волосы, прежде тщательно зачёсанные, теперь спутались и прилипли ко лбу.
В центре зала Игорь внезапно остановился, будто забыл, куда шёл. Лицо дёрнулось, словно у человека, у которого только что вырвали имя из горла. Глаза метались от одного лица к другому, нигде не задерживаясь надолго. В каждом взгляде он искал подтверждение, в каждом молчании – ответ. Ничего не совпадало. Всё было слишком спокойным, слишком живым, чтобы Софья могла быть мёртвой.
Он попытался что—то сказать, но голос его подвёл – выдох получился сиплым. Горло сжалось, вены на шее вздулись. На секунду показалось, что он закричит вновь, но он только шагнул вперёд и снова замер.
Игорь выглядел так, словно прошёл по минному полю: ноги дрожали, руки вытянуты вперёд, будто для равновесия, губы пересохли. Он машинально облизывал их, не замечая этого. Плечи то сжимались, то расправлялись, словно он не знал, что делать с телом, ставшим слишком тяжёлым.
Зал снова замер, накрытый стеклянным колпаком тишины: ни звука, ни движения, только взгляд внутрь себя, в попытке понять, что только что произошло.
Кто—то опустился в кресло. Кто—то медленно поставил бокал на стол. Никто не двинулся навстречу. Никто не сказал ни слова. Даже охранники, уже оправившиеся, стояли в стороне. Все ждали, сами не зная чего.
Никто не мог ответить, потому что вопрос ещё не прозвучал.
Игорь продолжал стоять в центре, будто забыл, как ходить. Словно то, что привело его сюда – крик, отчаяние, потеря – исчезло, оставив одного перед стенами, полными чужих глаз.