Зрители ждут моей реакции. Я делаю то, что должен, – я киваю.
– Как пожелаете, сэр.
Я наклоняюсь, чтобы поднять ящики, и чувствую, как их вес давит на мои руки. Они тяжёлые, будто внутри не просто предметы, а старые грехи.
– Вудсворт, – снова говорит Лонгфорд, его голос звучит как предупреждение. – Никому ни слова.
– Никому ни слова, – повторяю я, и мои слова звучат как клятва.
“Правильно!”
Демонический театр продолжает своё представление. Тьма снова сгущается, и я чувствую, как пол под ногами меняется. Он бьёт меня под зад, заставляя сесть. Теперь я сижу за железным столом, освещённым единственной лампой, её свет режет темноту и мои глаза. И передо мной – я сам.
Да, я. Тот же плащ, та же шляпа, те же револьверы на боках, но ныне отсутствующие. Квадратное лицо, седина в висках. Но его глаза – мои глаза – смотрят на меня с незамутнённым бешенством, в них нет и капли человечности.
"Вы преступник. Вам нужно признаться."
"Что вы сделали с мистером Лонгфордом?"
"Вы убили его?"
Титры на воздухе горят, как уши святого в борделе, дрожат, налезают друг на друга, словно пытаясь выжечь свои слова в моём сознании. Подавив первичный импульс забрать Захара и Данила, я пытаюсь устроиться поудобнее, но стул подо мной не даёт ни покоя, ни поддержки, словно моя бывшая.
– А НУ ГОВОРИ, ВОНЮЧИЙ УБЛЮДОК! ТЫ УБИЙЦА? – рычу я себе в лицо, явно перегибая палку.
Никому не советую встречаться со своими представлениями в чужих разумах. И особенно в своём. И "вонючий ублюдок"? Лучшее, что может придумать разум дворецкого. Его разум менее взрослый, чем всё остальное.
– Мне нужно собраться с мыслями, – отвечаю я себе. – И поговорить с умным собой.
Я понял, что происходит. С моей работой вольно-невольно изучаешь основы психологии. Они разворачиваются прямо на твоих глазах и часто пытаются убить тебя. Если у людей уничтожено эго, то оно подменяется эгом псионика, влезшего в их разум. Я понимаю, что нахожусь на месте Вудсворта. Эти демоны – его окружение, его судьи, его воспитатели. Детские травмы. Чудно. Мой хлеб насущный. И Вудсворт не убивал хозяина, иначе бы в этом театре была бы соответствующая сцена. Подобный эмоциональный отпечаток нельзя подавить. А эта сцена с моим обвинением – это результат моей собственной глупой шутки, что дворецкий – убийца.
– ГОВОРИ, ГЛУПЫЙ ДЕГЕНЕРАТ! – не выдерживаю я своей паузы. Тупой агрессивный громила.
Я глубоко вздыхаю.
– Я не убивал Лонгфорда, – говорю я.
– Какая прекрасная ложь!
– Актёр!
– Ужасная игра!
"Неправильно!" – буквы оседают в глазах, как горячий пепел. Я моргаю, но они всё ещё там, вплавленные в сетчатку, как занозы, и виски привычно заныли, играя свою дрянную симфонию. Тьма снова накрывает меня, шум преисподней в зале усилился.
– Хорошо, – говорю я, выпрямляясь. – Если это то, что вам нужно… Я убил его, – говорю я, и слова выдавливались из меня, как ржавые гвозди из доски.
"Правильно!" Титры исчезают. Зрители затихают.
– Правильно, – говорю я, и мой голос звучит как похвала.
Я исчезаю во тьме, и я остаюсь один на сцене.
Тьма не спадает. Она становится плотнее, липнет к телу, словно хочет стать моим вторым плащом. Нет, спасибо. Воздух тяжёл, застоявшийся, как старое вино, которое не имеет ни запаха, ни вкуса, а лишь отравляет. В этом месте никто не дышал давно. Столетиями. И кажется, что я тоже здесь не для того, чтобы дышать.
Я стою в круге света, а за его границами весь остальной мир. Титры появляются в воздухе, как выжженные на плёнке:
"Обвиняемый: Детектив Декарт Рейнс."
Я сжимаю кулаки. Хорошо, раз так – сыграем.
"Ваша вина: неспособность подчиняться порядку."
"Приговор: что решит публика."
Тишина. Мёртвая, но всепоглощающая. Потом первый шорох. Они начинают вставать. Один за другим. Зрители. Судьи. Палачи. Один за другим. Шорох ткани, хруст суставов, скользящий звук шагов. Медленно, спокойно, смакуя неизбежность.
– Вот оно что… Спектакль окончен, – говорю я, скользя взглядом по уродливым лицам. – А где мои аплодисменты?
Звук. Нечто среднее между шипением змеи и шелестом сухих листьев, разлетающихся под сапогами. Их многообразные рты не открываются, но я слышу их.
– Ты не поклонился.
– Не следил за осанкой.
– Не знал своих реплик.
Они делают шаг. Я делаю шаг назад.
– Он хочет бежать.
– Как трусливая крыса.
– Твоих родителей больше нет.
Я напрягаюсь.
– Я не бегаю, – говорю я. – И уж тем более не перед чёртовыми театралами.
Они делают ещё шаг. Начинают медленно, с величием, подниматься на сцену, словно пройдя черту, они становятся актёрами. В сцене "линчевание детектива".
– Верни мои револьверы, чёртов дворецкий! Ты не убийца, я понял! – кричу я, но мой крик не имеет силы.
– В защите от заслуженного наказания отказано, – спокойно объясняет Вудсворт.
Они делают ещё один шаг, я пытаюсь расширить пространство между нами, которое с каждым моментом становится всё теснее. Но вне света тьма имеет плотность вязкого болота. Манифестация логики кошмара!