Я выстрелил. Захар и Данил взревели, выплёвывая пули, но они лишь врезались в воздух, который уже не был там, где должен. Грейвз двигался не как боец, а как уравнение, заранее знавшее решение. Как функция моего убийства. Он не уворачивался, он просто оказывался в местах, где пули теряли смысл.
– Откуда такая враждебность, док? – спросил я, уходя вбок. Стрелять вслепую не имело смысла. Мне нужно было сбить его с ритма, заставить говорить, а не только резать.
– Ты всё ещё думаешь, что ответы помогут? – он поднял меч, и его лезвие отразило свет так, что мир на мгновение искривился. – И детективы, и учёные ищут ответы, и не всегда ответы полезны. Но всегда невозвратимы.
Он рубанул, и воздух застонал. Не просто воздух – само пространство. Удар был не физическим, он прорезал сам порядок вещей, разверзая пустоту. Я едва успел отпрянуть назад, чувствуя, как что-то холодное и чужеродное тянет меня в разрез.
– О, я слышал об этом. Философия, да? – я снова выстрелил, но теперь не в него, а в пол под его ногами. Камень треснул, и на миг его движение сбилось. Я бросился вперёд, уходя под новую волну разрезов. – Хорошенько вы меня изучали, если ещё не узнали, что я просто тупой бугай с пушками.
– Тупой бугай не может использовать пушки в разумах, детектив, – парировал он и взмахнул рукой. Пространство содрогнулось, и зал сдвинулся, меняя свою форму, вынуждая меня оступиться. – Мы лишь ищем схемы, подгоняем реальность под удобную версию. Но неужели не пришло в голову, что истина может быть бессистемной?
Я выругался и откатился в сторону, стреляя по колоннам. Пыль взметнулась, скрывая меня на секунду.
– Что вы скрываете с такой яростью, док? – я ждал его следующего движения, пытаясь предугадать траекторию в пыльном тумане.
– Изумительные методы расследования, – силуэт Грейвз в облаке не искажался, как должно было быть. Он был фиксированным, реальным в мире иллюзий. – Спрашивать людей, что они скрывают. Поверьте доктору, все скрывают внутри себя секреты и думают, что у них есть самые важные причины на это.
– Дайте мне хоть что-нибудь, док, – я надавил, шагнув назад. – Чтобы мы не зря загрязняли друг другу мозги.
– Был ли хоть раз, когда ты был счастлив, добравшись до истины, детектив? – сказал он, и меч сорвался вниз.
– Так сделайте меня самым несчастным детективом. Всё равно счастье – не моя специализация.
Я не стал встречать удар. Я бросился в сторону, перекатившись, и почувствовал, как воздух за спиной разошёлся. Замок содрогнулся, будто его внутренности пытались перегруппироваться. Где-то в тени что-то открылось – проход, который прежде не существовал. Либо это был шанс, либо ловушка. Разницы не было.
Я рванул туда, и Грейвз не последовал. Он просто наблюдал, его множество глаз двигалось вразнобой. Это не просто бой. Это тест. И я не знал, прохожу ли я его или уже провалил.
Я оказался в узкой комнате, уставленной шкафами с папками и бумагами. Архив. Почти все ящики были закрыты, за исключением одного. Внутри лежала одинокая папка медицинской карты. На ней не было текста. Вместо слов там разливался чёрно-белый свет, мерцающий, словно новомодные движущиеся картинки на целлулоиде.
– Лонгфорд был стар, – голос Грейвза прозвучал приглушённо, он говорил не здесь, а где-то за гранью восприятия.
На листе появился мистер Лонгфорд на кушетке. Его лицо, иссечённое временем, было спокойным, но в этом спокойствии читалось что-то другое. Его пальцы, когда он поправлял манжеты, дрожали, не от холода, а от чего-то более глубокого.
– Старость – это не просто болезнь, детектив, а запланированный природой процесс дегенерации. Снижение нейропластичности, уменьшение объёма серого вещества, накопление тау-белков, разрушение миелиновых оболочек. Годы стирают память через нейромедиаторы, замедляя импульсы, ослабляя синапсы. В какой-то момент разум начинает терять хватку за реальность, – голос доктора был холоден. – Эту болезнь нельзя вылечить. Её нельзя даже понять, пока не окажешься в её капкане.
Губы Лонгфорда двигались, но слов я не слышал. Только его пальцы, нервно сжимающиеся на подлокотниках. Только его глаза, с тоской вглядывающиеся в пустоту. Он не просто был стар. Он осознавал, что он стар. И осознавал, что этого не изменить.
– Он боялся, – произнёс я, сам не осознавая, что говорю вслух.
– Все боятся, – голос Грейвза теперь звучал ближе. – Но Лонгфорд боялся не просто смерти. Он боялся, что времени больше нет. И это знание сожрало его раньше, чем могло бы что-то другое.
– Времени на что? На его проект?
Картинка дёрнулась, плёнка заела в невидимом проекторе. Лонгфорд посмотрел прямо на меня, будто видел меня там, тут. Его губы беззвучно прошептали что-то, но прежде чем я смог разобрать, мир вывернулся наизнанку. Я вылетел из сознания доктора, словно меня вытолкнули за дверь в ночь лютым ударом ветра.
Глаза открылись сами собой, и я снова был в кабинете. Боль была снова дома. Грейвз сидел за столом. Спокойный. Чересчур спокойный. Он по-прежнему держал пальцы в замке, но на глаза вернулись его очки.
– Нашли убийцу, детектив? – спросил он.