— Если бы ты погнался, я бы только быстрее бежала. Но это никогда не мешало тебе быть рядом именно тогда, когда ты мне нужен. Я не верю во многое, но верю, что всё, что нас объединяет, сильнее, чем всё, что может нас разлучить. Прошлая ночь – тому доказательство. Тогда я не была готова услышать тебя, по-настоящему выслушать, но теперь я готова.
Я осторожно поднимаю свою руку, чтобы накрыть её.
— Тогда давай поговорим. Но если мы собираемся это сделать, нам нужно быть где-то без активной аудитории.
Я оглядываюсь и вижу, что моя сестра больше не ведет переговоры за свою жизнь. Вместо этого моя семья наслаждается шоу. Эти шумные дураки даже не делают вид, что ведут себя непринужденно, когда я поворачиваюсь в их сторону.
Через десять минут мы с Лейси одеты и выходим за дверь, готовые идти и быть вне зоны досягаемости подслушивающих. В моём пальто она похожа на зефир, рукава закрывают её руки.
Когда на дорогах не осталось и следа от вчерашнего снега, Лейси садится за руль своей машины.
— Куда мы направляемся? — спрашивает она.
— Поедем в бар. Я хочу тебе кое-что показать. А ещё я оставил там свой мотоцикл, так как вчера пошёл к тебе домой.
Она качает головой, и на её лице появляется забавная улыбка:
— Иногда ты действительно такой идиот.
— Значит, всё это время ты прятал здесь Грэмми? — спрашивает Лейси, указывая на награду, покрытую слоем пыли.
— Тайна была бы раскрыта, если бы я показал тебе это место раньше.
— Ты хочешь сказать, что средний владелец пентхауса и завсегдатай бара не является музыкантом, удостоенным наград? Чёрт. Никогда бы не догадалась.
Я наблюдаю, как она продолжает осматривать помещение, изучая артефакты моей прошлой жизни. Я мог бы просто рассказать ей, но пригласить её сюда было более разумно.
— Я не знаю, как тебя называть, — наконец говорит она, когда её пальцы касаются вставленной в рамку газетной вырезки о группе. — Мне кажется неправильным называть тебя как-то иначе, кроме как Дрю, но это не то, кем ты являешься на самом деле.
— Надеюсь, это даст тебе ответ, — говорю я, доставая из кармана бумажник, вынимая водительские права и протягивая ей. Я не был уверен, что она когда-нибудь их увидит.
Лейси берет их и садится, разглядывая и перелистывая, чтобы убедиться в подлинности. Лучше бы она была подлинной после бесконечной бумажной волокиты и пошлин, которые мне пришлось заплатить. Она слегка нахмуривает брови, когда переворачивает его обратно и читает ещё раз.
Даже если я больше никогда не увижу её, я хотел, чтобы между нами было на одну ложь меньше.
— Что ты сделал? — спрашивает она в недоумении.
Я сажусь на кровать рядом с ней, и матрас прогибается под нашим весом:
— Единственный человек, которым я хочу быть, – это тот, кем ты помогла мне стать. Может быть, сначала это имя было ложью, но постепенно оно стало именем человека, который знал тебя. Человека, который наконец-то вспомнил, как быть счастливым не только в мимолетные моменты. Даже когда тебя не стало, у меня никогда не было намерения отпускать тебя.
Может быть, это слишком, но мне нужно, чтобы она знала, как далеко я зайду, даже если это будет означать цепляться за обрывки.
— Тебе не нужно было этого делать. Ты для меня больше, чем просто имя. Но я понимаю. Иногда мне казалось, что я оставила часть себя в квартире вместе с тобой.
Облегчение нахлынуло на меня, и я задумался, с чего начать. Все мои тщательно отрепетированные речи исчезли, когда она оказалась рядом со мной.
Пока я пытаюсь вспомнить их, Лейси заполняет некоторые пробелы, говоря:
— Я знаю о твоём последнем выступлении. Не знаю, поможет это или нет, но я подумала, что ты должен знать то, что знаю я.
— Это помогает, — теперь мне не нужно вспоминать подробности, только последствия. — Думаю, та ночь стала началом всего. Может быть, дело в том, что все остальные закончили выступление, а я просто остался на плаву без всякого разрешения, или в чем-то другом, я не уверен. Сначала это было незначительно, как будто музыка ускользала от меня. Затем, через два года после того, как это случилось, ситуация ухудшилась, и я не мог играть дольше нескольких минут, прежде чем погружался в свои мысли и не мог выбраться. Так что около восьми лет я не мог ни играть, ни даже говорить об этом. Три года назад я полностью прекратил попытки.
Слова вырываются из меня, как порывистый, бессвязный поток:
— Но ты играл для меня, — говорит она.
Я поднимаю её руку с матраса:
— Я всегда буду играть для тебя. В том-то и дело. Ты появилась в моей жизни, и это было так свободно, что я не хотел отпускать тебя. Быть с тобой никем для меня значило всё. Наверное, поэтому я так долго откладывал правду, даже с самого начала, когда меня назвали по имени. Было очень тяжело хотеть проснуться от такого хорошего сна.
— Спасибо, что рассказал мне.
— Я понимаю, если ты немного ненавидишь меня за прошлое. То, что тебе пришлось пережить из-за Мартина и нас, было несправедливо, — осознание того, к чему я был причастен по касательной, до сих пор вызывает во мне боль.