Она вздыхает и встает, направляясь на кухню со своему постоянно растущему списку, где под пунктом «нет грибам» написано «нет акулам». Это становится странной смесью правил и того, что мы узнаем друг о друге.
В свою защиту скажу, что список полон не только моих нелогичных страхов. У неё тоже есть свои дополнения, например, запрет на чистящее средство с лимонным запахом, потому что оно заставляет её чихать, и просьба приносить в квартиру больше орехов.
— Их много, но ими неинтересно делиться.
— Ты можешь поделиться ими со мной, — её взгляд ненадолго встречается с моим. — Я имею в виду, если ты хочешь. Но, как ты уже говорил, кому я расскажу?
Она пожимает плечами и возвращается на свое место на полу. Когда устраивается поудобнее, её желудок тихонько урчит, напоминая о предстоящей задаче.
— Сейчас меня больше волнует то, что ты ешь, — шутливо говорю я, и на её лице появляется маленькая, нежная улыбка.
Может быть, когда-нибудь я расскажу ей. Но не сейчас, не тогда, когда она ещё не видит трещин, грозящих расколоть меня на две части.
Коробка с жирной пиццей лежит открытой на столешнице позади нас, пока мы листаем варианты фильмов. Я безуспешно пытаюсь убедить Лейси посмотреть что-нибудь ещё, кроме одного из её фильмов ужасов.
— От этого я точно усну, — говорит она о документальном фильме об истории космических путешествий, который, как я пытаюсь убедить её, стоит посмотреть.
— Хорошо, похоже, тебе не помешает отдых.
Она уже засыпает после работы, слегка прижавшись ко мне. Я не возражаю против её веса. Давление тела успокаивает меня, что она здесь, что я могу забыть о своей неудаче.
— Хорошо, но хотя бы включи что-нибудь с животными. И разбуди меня, когда всё закончится.
Она засыпает ещё до того, как диктор заканчивает рассказывать об иерархической динамике африканских водопоев. Моё внимание переключается с экрана на то место, где она покоится на моём плече. Я осторожно перекладываю её так, чтобы голова удобно лежала на моих коленях, и улучаю момент, чтобы убрать распущенные волосы за её ухом.
Я просто смотрю на неё, погрузившись в размышления, и в памяти всплывают воспоминания о детстве, проведенном на мессе с родителями. Я не уверен, насколько их приверженность католицизму была вызвана верой, а насколько – желанием почувствовать связь с культурой и семьёй, которую они оставили в Италии.
Я редко слушал проповеди, за исключением одной, которая осталась со мной на долгие годы. Она была о чудесах и о том, как они приходят к тем, кто в них отчаянно нуждается.
Лейси – это чудо, и я не уверен, что достоин такого чуда.
Она – чудо, а я – всего лишь мужчина, на котором она случайно уснула, мужчина, которого она восстанавливает из пыли. Каждый раз, когда она входит в дверь, я сразу чувствую себя более крепким, может быть, даже немного более цельным.
Наблюдаю за тем, как поднимается и опускается её грудь, вбирая в себя полные, медленные вдохи глубокого, беспробудного сна, словно я тот, кто может защитить её, но я недостаточно крепок для этого. Я хотел бы оградить её от бурь, бушующих в её сознании, но знаю, что не могу. Но даже тогда я буду стоять с ней в эпицентре бури и следить за тем, чтобы она никогда не оставалась одна.
Все мои силы уходят на то, чтобы не прижать её к груди и не обхватить своим телом. Чтобы не заснуть на этом диване и не узнать, каково это – проснуться рядом с ней.
Вместо этого я осторожно поднимаю её с дивана и несу в комнату, а затем укладываю под одеяло и надеюсь, что она знает, что со мной она в безопасности.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
— На кого ты пытаешься произвести впечатление, надевая солнцезащитные очки и кепку в помещении? Если ты сложен как супергерой, это не значит, что ты должен и одеваться как супергерой.
Лейси снимает очки с моего лица и надевает их себе на голову.
Маскировка убогая, как мне уже дважды напомнили, но я не знаю, чего ожидать. Мы же не в Лос-Анджелесе или Нью-Йорке, где во вторник можно случайно столкнуться со знаменитостью в продуктовом магазине.
Я не решаюсь ответить на её комментарий, потому что выбор еды требует моего внимания. За последние несколько недель я заметил, что, честно говоря, она ест хреново, когда находится в квартире. Обычно я бы не рискнул выходить на публику в течение столь длительного времени, особенно после всех этих неприятностей в аквариуме, но я должен положить конец её диетическим грехам.
— Ты их не купишь, — я выхватываю у неё из рук коробку с замороженными макаронами с четырьмя сырами и кладу обратно в морозилку. — Ни за что, черт возьми, это не займет место на моей кухне.
— Тогда что же я должна есть? — спрашивает она, и в её тоне проскальзывает обида.
— Не знаю. Может, что-то не похожее на то, что можно найти в школьной столовой?
— Я не могу купить свежие продукты. Они портятся раньше, чем я успеваю их использовать. А эти, — она снова тянется к дверце морозильника, но я захлопываю её, пока она пытается открыть. — хранятся бог знает сколько времени, и я могу есть их, когда угодно. Всё равно еда – это просто топливо, а эти делают свое дело.