Но это было даже не самое худшее: возвращение мух….. те мушиные волны, которые из темноты=снаружи вновь устремлялись в темноту=здесь, как если бы их пригоняло из-снаружи гнилостное дыхание застоявшейся жаркой ночи….. Их упорство, которое было чем-то гораздо большим, нежели способность проникать повсюду, было, скорее, свойственным этим насекомым постоянством, которое заставляло их, даже если это предполагало их собственную гибель, вновь & вновь искать 1жды запеленгованный кусок чужой живучести или чужого тления (даже меж сомкнутых губ, в нос & в уши хотели они проникнуть) – искать неустанно, упрямо, своенравно. Ничто не могло задержать их, при их неисчислимом численном превосходстве, ничто не могло отпугнуть, как если бы такой натиск, такая настойчивость исходили вовсе не от самих=насекомых, но они, эти насекомые, и каждая муха в отдельности, были бы прикреплены к тончайшим эластичным и лучеобразно расходящимся от всего моего тела нитям, которые раз-за-разом возвращали бы их ко мне, – то есть речь идет о некоей необходимости, которая не просто целиком заполняет этих насекомых внутри, но, сверх того, приковывает к чему-то внешнему; ядовитое жужжание же, которое, словно вторая невидимая оболочка, нахлобучивалось на их полет & на меня, могло быть просто звуковым соответствием этой их обусловленной принуждением деятельности. И потому они вернулись, точно такой же волной, как та, которая прежде была будто отсосана изнутри руины – как если бы они оказались втянутыми в дыхательный процесс некоего сверхчеловеческого существа, которое каждым своим вдохом и выдохом, отсасыванием & силой натяжения, удерживало в плену, для=себя, этот рой насекомых; существа, которое, значит, наверняка обладало такой силой, таким могуществом, что в определенном смысле являлось воплощением
