Что-то в нем изменилось, в этом до сих пор бездвижно, без видимых признаков жизни распростертом на полу теле; и если раньше казалось, что все еще сочащаяся из ран кровь свидетельствует о постепенном иссякновении его жизни – которая как бы обволакивала это безгласное, колоссоподобное и все еще великолепное в своей суверенности тело медленно развоплощающимся и столь же медленно исчезающим коконом остаточной-жизни, – то теперь внутри этой массы плоти что-то взбудораженно похрустывает, угадывается какая-то пред-стадия движения: может, та становящаяся ощутимой энергия, которая сначала должна сосредоточиться, чтобы могло осуществиться какое бы то ни было движение; или же та смутная угроза, что исходит от всего Возвращающегося и представляет собой тонкое плетение вновь образующейся жизненной силы, которая обволакивает эту глыбу человеческой плоти как роса или как тончайшая проволочная сетка – и поначалу обнаруживает себя в качестве слабого, но резкого по тону и приходящего из отдаленнейших далей воздушного шума, но потом быстро набухает, обретая отчетливость & ощутимую на слух силу, как у включенного гигантского трансформатора, который кутается в свое маслянистое, потрескивающее искрами жужжание; огромная энергия, и она сразу же обнаруживает противника, врага, против которого она, эта сила, может себя направить: что-то, испарениями поднимающееся изо всех пор и щелей в ветхих половицах, из полуразрушенной кладки таких еще тянущихся вверх домов, что-то испорченное и портящее все вокруг, – негативная жизненная сила, которая в любых живых существах проявляет только их теневые и изнаночные стороны, все смутное, мучительное и болезненное; которая, как одно из проклятий, используемых в эзотерических ритуалах, с непостижимой точностью реализует анафему, поскольку всей своей сияюще-темной мощью активизирует накапливавшиеся внутри, на протяжении одной-целой жизни, фантазии о вине-&-искуплении, превращая их в желание собственной гибели. И вот сейчас в лице Распятого, в его искаженных мукой чертах – которые не грубое, не неуклюжее, а именно утонченное в этом лице еще раз, как на гравюре, очерчивают, показывая, что это и есть сущность его лица, – начинаются почти незаметные шевеления, подрагивания – : как если бы со дна, из глубины вод, Что-то всплывало наверх, сперва различимое лишь как тень (сквозь зеленовато-серую кожу, цвет которой возник, как кажется, в результате утраты всех прочих цветов, и есть всего лишь остаток, осадок живой материи); в вялую, осунувшуюся плоть лица возвращаются мелкая рябь мускульных сокращений, измельчающие&перемалывающие челюстные движения, как если бы его зубы должны были разгрызть горсть мелких костей –, И вдруг лицо это искажается – толчками, – преображаясь в ужасную=смехотворную гримасу, рот губы имитируют фальшивую беззащитность избалованного злого ребенка, тогда как кончик языка раз за разом облизывает губы, будто существо это недоверчиво пробует на вкус возвращающуюся к нему жизнь….. Так продолжается, пока с лицом не происходит Что-то: пока – внезапно – медленно всплывавшая из океанических глубин беспамятства сущность не обретает четкие контуры и не пробивает, словно снаряд, – уже как завершенный человекообраз – поверхность бодрствующего сознания: КРИК – СТРАШНЫЙ КРИК РАСПЯТОГО – –
И маска его раздралась – то, что было двойственным, остановившаяся молодость в состарившемся лице, порвалось и в Мгновение-Ока ураганным ветром летучим песком унеслось прочь –, И лицо Толстяка осталось в своей наготе, как если бы у него с его привычного лица содрали кожу И под ней обнаружилась бы теперь новая более тонкая кожа, красновато мерцающая как у только что вылупившегося птенца, одновременно сморщенного и новорожденно-гладкого и алого; И сорванная, сложившаяся складками боли кожа лица позволяет увидеть, как над грязными досками в этом разрушающемся доме из лица Толстяка возникает морщинистый лик Старца, с теми оскорбительно-скорбными провалами, что свойственны всему первобытно-древнему –; поток боли заставил его преодолеть физиогномическую точку отсчета. (Видишь ты.) Невозможное, Непреодолимое для живого, то, из-за чего его лицо и его характер подчинялись этому много-много-десятилетий длившемуся маскараду, теперь отбросило его назад к первобытно-древнему: к боли. Это уже свершилось. Теперь Все будет просто.
