Скоро, приходя в свою адвокатскую контору, я стал все чаще оставлять бумаги на столе неразобранными, а сам подходил к окну – и смотрел на пейзаж за стеклом, который был как спокойное зеленое море – примириться с судьбой и только изредка поглядывать на воду, не проплывет ли мимо какой-нибудь вражеский труп, – часы тонули бесшумно, как уходящие на дно камни, И не раньше, чем становилось темно, не раньше, чем пейзаж=снаружи, вспыхнув в последний раз, угасал, отходил я от окна & возвращался в свой маленький кабинет. Мебель & стены в нем к тому времени тоже изглаживались темнотой, но иной, нежели темнота снаружи, как если бы в этом помещении все время пряталась еще какая-то особая темнота, только для меня=одного….. И вот однажды зеленая тишина снаружи была нарушена: громкое гудение строительных & мусороуборочных машин, блеющие голоса свистки крики, пневматические молоты в ритме техно крушили каменную кладку, кровельная черепица, как фарфоровые тарелки, со звоном разбивалась о мостовую, оконные стекла, вместе с рамами, вылетали из стен, как если бы внутри взрывались снаряды, стены выгибались, будто грудные клетки, которым не хватает воздуха, шатались, наклонялись, кладка расползалась по швам – : по соседству рабочие сносили старый, давно пустовавший дом; с грохотом, среди блекло-желтых облаков пыли, обрушивались стены; балки доски & части дверных косяков на мгновения высовывались, как сломанные черные руки, из завалов битого кирпича, но потом и они исчезали в этой могучей, одновременно устрашающей и достойной сострадания горе розоватой кирпичной плоти (!невероятно: !столько кирпичей из 1 небольшого дома –), И серовато-белая пыль, оседая, становилась дюнами, как если бы известь покрывала тела расстрелянных. И с грохотом, под крики&ругань, рабочие загружали здоровенные обломки стен в грузовики & прицепы; тучи пыли, & шум скрежещущей жести, разламываемой кирпичной кладки разбивал зеленую тишину.– У большинства рабочих – считая и тех трех, что были постарше, но, в общем, тоже сильных, крепкого сложения молодых мужчин (и еще я увидел там трех иностранцев) – тяжелые обломки, казалось, катились сами собой, чтобы потом быть заброшенными в грузовики; все, даже трое старших по возрасту, похоже, превосходно умели приспособить свои физические движения к этой тяжелейшей работе – :все, кроме 1. Этот, уже далеко не юноша, мог бы быть следующим по возрасту после упомянутой троицы. Узкий в плечах, с очками на носу, он производил впечатление отколовшегося от своей среды интеллектуала; он работал несколько в стороне от остальных – или: ему намеренно отвели такое место; как бы то ни было, там валялись бесформенные & самые тяжелые обломки кладки. Он должен был, орудуя попеременно пневматическим сверлом & гигантской кувалдой, размельчать кирпичные блоки и потом забрасывать их в грузовики. Казалось, попытки этого человека совладать с пневматическим сверлом стоили ему невероятных усилий, тяжелая же кувалда, каждый раз, когда он ею замахивался, грозила опрокинуть его самого – : Но никто из других рабочих ему не помогал, никто, казалось, вообще не обращал внимания на этого вкалывающего в стороне от них человека, который – я наблюдал за ним, – с ожесточенным, гневным выражением лица & полный яростного презрения к своим товарищам, пытался компенсировать недостаток физических сил неутомимой работой. – И на мгновение я ужаснулся, представив себе, что этот=там-за-окном, этот узкоплечий, ожесточенно и на пределе сил работающий человек есть я сам….. И я тогда, раньше чем обычно, отошел от окна. Я вернулся к своей работе….. в свою тьму.
И еще раз я был обескожен, на сей раз – по возвращении сюда, в этот город, на продуваемый всеми ветрами Угрюм=Восток, где в склочно-мелочном безумии жизни-по-инерции полно чудаков с затуманенными головами, еще надеющихся найти для себя пристанище в последних чадных испарениях здешнего затхлого воздуха, в дорогих сердцу домашних умолчаниях&уютных-мелочах. И пусть СЕМЬИ как таковой здесь давно уже не найдешь, смрад остывшего СЕМЕЙНОГО ОЧАГА сохранился и сохраняется…..
