В то лето не без участия жизнеспособных французских генов мою сестру коснулась волшебная палочка. Пока меня не было, ее маленькие козлятки превратились в парочку аккуратных апельсинов, лицо удлинилось, фигура стала сногсшибательной, и во взгляде сквозила такая чарующая сила, что я совершенно терялся. Даже Аскиль перестал задевать ее; как всегда пьяный, он разгуливал по улицам с попугаем Каем, тот в мое отсутствие научился говорить: «Хансен — свинья!» Хансен был последним начальником Аскиля — это он незадолго до моего возвращения позвал дедушку к себе в кабинет и в последний раз в этой истории обвинил его в отсутствии связи с реальностью. Пора было уходить на пенсию. Мама говорила, что все это случилось потому, что Аскиль находился в бессознательном состоянии от алкоголя с самой смерти тетушки, — так что на моей одиннадцатилетней совести в конце концов много чего оказалось. Всякий раз, когда я видел, как он бродит по улицам, у меня мурашки бегали по телу, и я давал себе зарок стать лучше — но не все же было в моих силах.
В это время и в последующие пять лет нас не оставляли в покое вторгавшиеся в дом поклонники — всех возможных и невозможных видов. Поклонники толстые и худые. Застенчивые поклонники, умные поклонники и полные идиоты. Мне удалось приобрести определенный статус в Клубе Охотников, ведь сестра за лето стала самой клевой телкой в городе, как говорил Бьорн, и теперь я мог предложить членам клуба места в первом ряду партера — иными словами, на крыше над окном Стинне, где мы сидели, обливая водой бессчетное количество молодых людей, краснеющих под окном со своими цветами и письмами с дурацкими откровениями.
— Прекрати так на меня пялиться, — заявила Стинне, когда вместе с родителями встретила меня в порту. — Сама знаю, что у меня выросли сиськи.
Именно из-за ее сисек маме больше не нравилось, что я сплю в ее постели. Она была лишь на какие-то два года старше меня, но вдруг оказалась взрослой, а я был все еще маленьким ребенком, как говорила сестра, когда я просыпался по ночам, ощущая в голове оглушительную пустоту от страха: что я натворил? Как я мог такое сделать? Я никогда подробно не рассказывал сестре этих своих снов, но она тем не менее быстро придумала для них название: «сны о Собачьей голове». К тому времени она благополучно забыла, кто на самом деле заронил в мое сознание мысли о Собачьей голове, но по-прежнему разрешала мне спать в ее постели, а утром я перебирался к себе в комнату, пока мама не пришла будить нас.
В то время мы впервые обратили внимание, что у бабушки есть какие-то тайные дела в городе. Через полгода после моего возвращения бабушка взяла меня с собой на одну из своих прогулок. Бабушка любила бывать в кафе и вести себя как светская дама; она надевала свое лучшее платье и обычно заходила в кафетерий универмага «Магазин», где пила кофе и ела венские булочки, я же предпочитал горячий шоколад. Но в один прекрасный день она прошла мимо «Магазина», завернула в узкую улочку и остановилась перед каким-то мрачным подвальным помещением, с жалюзи на окнах.
— Об этом не обязательно всем рассказывать, — проговорила она, — пусть это будет нашей маленькой тайной.
— Хорошо, — ответил я и мгновение спустя вступил в тайный мир Бьорк, где четыре ряда, в каждом из которых было по семь одноруких бандитов, мигали своими цветными лампочками. В дальней части помещения стояло несколько автоматов для игры в пинбол, а у самой кассы, где толстый человечек разменивал деньги и продавал кофе, стоял автомат для игры в покер — именно он в последние годы стал тайной страстью бабушки. Не стану скрывать, что я был слегка разочарован, когда понял, что врала она лишь для того, чтобы скрыть членство в игровом клубе. Она разменяла пятьдесят крон, взяла мелочь, подкупила меня розовым лимонадом и пригоршней монеток, которые тут же были истрачены в пинбольных автоматах, и стала играть в покер с автоматом, пока не проиграла все пятьдесят крон, которые она разрешала себе истратить за одно посещение. Узнав о тайной бабушкиной страсти, я поспешил раскрыть ее секрет.
