— Она ходит играть в автоматы, — объяснил я Стинне, и она тоже выглядела разочарованной. Возможно, ее разочарование объяснялось в первую очередь тем, что бабушка никогда не брала ее с собой на прогулки, а я частенько гулял с ней, но с другой стороны, Стинне было чем заняться, у нее ведь были ее поклонники. Случалось, что кое-кто из них оказывался в ее комнате, куда приходила и Сигне. В таких случаях первый ряд партера над окном Стинне терял свою привлекательность. В таких случаях мы пытались следить за ними через замочную скважину, а в течение следующих лет мы также осуществили несколько попыток записать их идиотские разговоры на пленку. Бьорн считал, что мы можем продавать пленки соседским ребятам или использовать их, если появится возможность шантажа, — дело в том, что иногда они говорили такие странные вещи, что нам становилось даже неловко. Когда Стинне не бывало дома, я начал пробивать дырку в стене между нашими комнатами. Я пробил дыру у изголовья своей кровати, прикрыл ее старым плакатом тех времен, когда папа еще регулярно появлялся в багетной мастерской дедушки, — она выходила в узкое пространство между стеной и платяным шкафом в комнате Стинне. Чтобы с другой стороны ничего не было видно, я сделал палочку, на которую насадил кусочек обоев, и вставил ее в отверстие. Дырка как нельзя лучше подходила для микрофона, который мне подарили на день рождения, а позднее она стала для меня и прекрасным окном в незнакомый мир, открывавшим мне, когда я вечерами лежал в постели и не мог заснуть, волшебное зрелище.
Благодаря этому отверстию мне суждено было стать молчаливым свидетелем взлетов и падений сестры. У отца была подзорная труба, у меня — дыра в стене, через которую я видел часть кровати сестры, но тогда, в 1984 году, отверстие было сделано исключительно для того, чтобы записывать их дурацкие разговоры на пленку. Я совершенно не собирался ссориться с сестрой, она по-прежнему была моим лучшим лекарством от снов про Собачью голову, и поэтому следил за тем, чтобы кассеты не покидали дом. Мое высоконравственное поведение не встретило положительных откликов со стороны остальных членов Клуба Охотников, они все без исключения хотели получить экземпляр кассеты, чтобы переписать ее себе. «Что за ерунда, — говорили они, — почему это все они должны быть у тебя?»
Клуб Охотников превращался в Клуб Шпионов, когда мы толпились возле комнаты Стинне — на цыпочках, хихикая и записывая происходящее в комнате на магнитофон, пока Стинне не натравливала на нас поклонников и они не прогоняли нас. Больше всего нам нравился Питер. Поймав кого-нибудь из нас, он слегка встряхивал пойманного за плечи, но остальным этого было мало. Взять, например, Джимми с Биркебладсвэнгет, того, вслед кому я выкрикнул больше всего оскорблений. Когда ему попадался кто-нибудь из нас, он совершенно терял контроль над собой и однажды разбил Бьорну губу. Джимми совершенно точно подходил под категорию «поклонники-идиоты», а Питер относился к категории «застенчивые поклонники»: такие, отправившись домой, нередко возвращались и снова вставали под окнами Стинне.
— Может, пойдешь домой, Питер? — спрашивала Стинне, а мы с крыши пытались облить его водой. Сутулый Питер, с каплями воды на лице, символизирующими его безответную любовь, стал частенько появляться перед нашим домом, и мама несколько раз замечала, что ему, должно быть, очень нелегко.
— Почему ты не приглашаешь его попить чаю? — спрашивала она, но Стинне даже слышать об этом не хотела.
— Да он же просто ребенок, — отвечала она, фыркая.
Наш все более и более отсутствующий отец, голова которого была забита мыслями о горшках с сокровищем, все-таки тоже заметил присутствие поклонников. Но вообще-то его участие в семейной жизни постепенно свелось к тому, что по вечерам он выслушивал сообщения мамы:
—
— Это нормально, когда есть молодой человек, — сказал отец однажды вечером, — но вовсе не обязательно одновременно иметь нескольких молодых людей.
С точки зрения Стинне, у нее вообще не было молодого человека, но это не помешало ее младшему брату обнаружить, что она питает слабость к тем поклонникам, которых в Клубе Охотников называли «идиоты». Дело в том, что Стинне, раньше мечтавшая стать юристом и заниматься бизнесом вместе с отцом, была теперь так разочарована его полным равнодушием, что больше уже не хотела быть юристом и стала увлекаться теми парнями, которые, как она знала, отцу не нравятся. Во всяком случае, так это представлялось маме. Я слышал, как они с отцом ругались об этом по ночам, и в конце концов я перестал будить Стинне, заслышав их жаркие споры.
Но однажды отца заставили очнуться. Однажды он напрочь забыл о горшках под радугой и тех письмах из Налогового управления, которые начали нарушать его ночной сон.
