— Пусть знает правду, — отвечал Аскиль. Но Бьорк не очень-то была согласна с ним. «Этот человек сведет меня с ума, — шептала она сестре по телефону. — Пьян, как целый кабак, речь как у портового грузчика, и этот ужасный запах скипидара. Боже, как я скучаю по Бергену!» Лине, которая за последние годы уже привыкла к жалобам Бьорк, давала ей выговориться, улыбаясь с чувством легкого превосходства. «Знаешь, он такое иногда говорит! При одном воспоминании об этом краснею», — продолжала Бьорк, содрогаясь, поскольку некоторые слова, произнесенные в чрезвычайно грубой форме, оказывались ближе к истине, чем ей бы хотелось признать. Да, их интимная жизнь после рождения Ушастого приостановилась, но в последнее время она снова начала оживать в форме, к которой более всего подошло бы слово «совокупление»: Аскиль, полупьяный, пьяный или пьяный в стельку перебирался на кровать к жене и овладевал ею с неистовством, свидетельствовавшим о не нашедшей выхода неудовлетворенности, а Бьорк между тем предавалась мечтам о нежном и меланхоличном докторе.
Обо всем этом она сестре не рассказывала. Но зато она говорила: «Этот человек сведет меня с ума, — и добавляла почти беззвучно: — Иногда мне хочется, чтобы он окончательно спился». После чего бросала телефонную трубку и отправлялась на поиски малыша Ушастого, забившегося в шкафчик под мойкой.
Поскольку зловонная субстанция непрерывным потоком продолжала сочиться из ушей сына, в тот день, когда Бьорк все равно надо было в город, она решила отвести его к педиатру. Врача звали Понтоппидан, это был уже немолодой человек. В окружении всевозможных врачебно-научных атрибутов: пробирок, аппаратов для измерения давления, толстых томов о детском онанизме, что было одной из специальностей врача, — к тому же при виде врачебного саквояжа, окутанная стерильным ароматом, напомнившим ей о чем-то хорошо знакомом, Бьорк впервые за долгое время отдохнула душой. Пока врач с интересом изучал уши Ушастого, тот сидел неподвижно. Сначала казалось, что доктора больше занимает размер ушей и их перпендикулярное расположение по отношению к голове, и лишь через какое-то время он начал интересоваться сутью дела, а именно зловонной субстанцией, постоянно сочившейся из ушей пациента. Это обследование заняло примерно минуту. Затем Понтоппидан опустился в кресло, раскурил трубку, еще на минуту погрузился в молчание, а потом воскликнул:
— Воспаление среднего уха, моя милая? Нет, позвольте мне назвать вещи своими именами: мальчик засовывает себе в уши всяческую дрянь.
— Не может быть, я ведь говорила ему, что этого делать нельзя. Нильс! Разве я не говорила тебе, что нельзя ничего засовывать в уши? — воскликнула Бьорк.
Малютка Нильс Джуниор кивнул, и Бьорк, надеявшаяся на диагноз и несколько спасительных таблеток, с тоской покачала головой.
— Значит, больше вы ничего не можете сделать? — прошептала она.
— С чего это вы взяли? — откликнулся врач и позвал свою секретаршу, которая вывела Ушастого из кабинета. — Видите ли, дорогая моя, — продолжил он затем, осторожно постукивая трубкой по столу, — существуют разные подходы к проблеме. Позвольте спросить … м-м-м… вы бьете своего сына?
— Не очень часто, — отвечала Бьорк, не слишком уверенная в том, какого ответа от нее ждут.
— Тогда все ясно, дорогая моя. Розги! Наказывайте его, как только он засунет что-нибудь себе в уши, и лучше сразу же, наказание на месте, понимаете, чтобы он знал, за что его наказывают, чтобы понимал, почему родители вынуждены прибегать к таким унизительным средствам! — сказал врач, торжествующе глядя на нее.
— А что, действительно нет другого выхода? — спросила Бьорк, и Понтоппидан снова откинулся в своем кресле и раскурил трубку. Сначала казалось, что он раздражен сомнениями Бьорк, но неожиданно его лицо осветилось, он подбежал к одному из огромных дубовых шкафов, переворошил груду устаревших приборов и вытащил нечто, напоминавшие миниатюрные доспехи, но давайте назовем их просто
— Вот оно — наше решение!
Перед Бьорк лежал металлический корсет, созданный еще до Первой мировой войны самим Понтоппиданом на основе тщательного изучения устройств, которыми пользовался в свое время доктор Даниэль Г. М. Шребер[10] и его единомышленники. Все эти приспособления призваны были побороть детский онанизм и другие непристойные занятия, и уже тогда, в начале пятидесятых, корсет выглядел чем-то вроде ископаемого. Бьорк ошеломленно прошептала: «Что это такое?» Что-то в глубине ее души противилось решению доктора, но уставшая от грязи в ушах и ватных палочек, подавленная семейными проблемами и свято верящая в непререкаемый врачебный авторитет, она вынуждена была согласиться на корсет.
— Конечно же, ваш сын по-прежнему сможет играть сколько ему захочется. У него просто не будет возможности поднимать руки вверх, — объяснил стареющий врач и добавил: — Когда вы или ваш муж будете рядом, можно и не надевать корсет на мальчика.
