Собачья голова полностью

А в шкафчике, где обитало множество монстров, начали бродить какие-то новые мысли. «Тяжело менять сына на более молодой и более удачный экземпляр. Ох уж эти уши! Ими ты можешь слышать то, что никто другой не может услышать, ими ты можешь услышать все то, что не может услышать проклятое местное быдло. Но что именно, папа? Слушай! Но что я должен услышать, папа?» И пока Бьорк кричала в спальне, Ушастый изо всех сил пытался прислушаться — ради того, чтобы его родители хотя бы раз остались им довольны. Где-то в глубине ушей что-то начало шевелиться, там бурлили медикаменты, изобретенные буйной детской фантазией, годовые накопления грязи и улиток терлись о барабанные перепонки, и наконец — когда крики мамы стали уже совсем невыносимы — он заткнул уши пальцами, и наступила полная тишина. Не потому что Бьорк перестала кричать — ей суждено было кричать еще сутки, но потому что произошел прорыв, иными словами: Ушастый настроился на другие частоты, другая драма затмила драму роженицы, другие звуки, а не голоса мамы, акушерки, врача начали проникать в его мир — ужасный гул, в котором вдруг отчетливо послышался хрипловатый голос: «Привет, сынок, ты проснулся? Привет, привет!» Потом все снова стало тихо, но вскоре голос вернулся, на сей раз он говорил о том, как неприятно, когда сделаешь под себя в кровати, об унижениях, о большом наследстве, которое погибло во время кораблекрушения, потому что его утопили семь торпед, — а потом он зазвучал более примирительно: «На хрен все! Время приближается… мы тут лежали семь лет, делая под себя в штаны, и вели себя как грудные дети — другими словами: давай сваливать. Что бы ни случилось — всегда можно свалить. Ты идешь, сынок?» И позднее он услышал другой голос, в котором узнал голос своего дедушки. «Да, папа, — послышался голос Торстена, — иду».

Проснувшись на следующее утро в своем шкафчике, Ушастый услышал плач. Вскочив на ноги, он побежал в спальню родителей, где не более часа назад Бьорк родила маленькую синеватую девочку.

— Ладно-ладно, — было первое, что сказал Аскиль, увидев, что его обманули, лишив еще одного сына, — она ни в чем не виновата.

С годами у него выработалось совершенно разное отношение к своим троим детям. «Эй вы, — говорил он сыновьям, — возьмитесь за ум, или вам не поздоровится!» Но о девочке он неизменно говорил: «Видит Бог, она старается изо всех сил». И когда Аскиль был пьян, что случалось нередко, его переполняли чувства, и он, посадив дочь на колени, повторял вслед за ней ее странные звуки.

Бьорк с первой минуты окружила девочку заботой, напевала ей песенки о светлом будущем и защищала, насколько могла, от излишних проявлений отцовских чувств, пока несколько лет спустя доктор не объяснил ей то, что все на самом деле уже давно поняли. А именно то, что у девочки поврежден мозг и что она, очевидно, никогда не научится говорить. В сердце Бьорк ворвался холодный ветер. Нет, она не забросила дочь — в ее поведении ничего не переменилось. «К моему воспитанию никто не смог бы придраться, — говорила она много лет спустя, — но мое сердце всегда оставалось с мальчиками».

— Поздоровайся со своей сестренкой, — сказал Аскиль, приподнимая Ушастого, чтобы тот мог поцеловать новорожденную.

— Нет, не хочу, — запротестовал Ушастый, но с Аскилем бессмысленно было спорить.

— Давай, — рычал он, — поцелуй ее в щечку.

— Не хочу! — вопил Ушастый, брыкаясь так сильно, что Аскилю пришлось изо всех сил прижать его голову к щечке новорожденной. И только когда Ушастый снова оказался на полу, он вспомнил о ночных голосах.

— Дедушка вернулся домой в Нурланн со своим отцом! — воскликнул он гордо, глядя на отца и мать и ожидая от них похвалы. — Я слышал это своими ушами!

— Что еще за ерунда? — удивился Аскиль.

— О Боже, — простонала Бьорк, которая за время тяжелых родов совершенно забыла про папу Торстена в Бергене, — о нет, Аскиль! Позвони же маме, будь добр.