Бьорк, как уже говорилось, начала чувствовать некоторое отвращение к своему мужу-алкоголику. Сны, навеянные всевозможными романами о врачах, посещали ее по ночам, да и наяву врачебные романы стали занимать все большее место в ее жизни. Покупала она их в ближайшем книжном магазине и читала запоем, как только у нее появлялась свободная минутка. Аскиль относился к новым литературным пристрастиям жены с глубочайшим презрением, он безуспешно пытался привить ей интерес к книгам об искусстве и джазовой музыке, но нельзя отрицать, что у Бьорк об этих предметах сложилось предвзятое мнение: в кубизме она видела лишь проявление безумия мужа, а в джазе ей слышалось звонкое пристрастие к бутылке. Можно сказать, что вечная борьба между так называемыми высококультурными интересами Аскиля и интересом Бьорк к массовой культуре представляла собой некий дистиллят их отношений, и борьба эта была лишь отчасти приостановлена, когда Бьорк на старости лет пристрастилась к соблазнам игровых клубов. Каждый раз, когда она по ночам слышала скрип кровати Аскиля, она просыпалась в страхе, что он переберется к ней, чтобы потребовать выполнения супружеских обязанностей. Сердце ее стучало, да ей и на самом деле было страшно, и, когда он изредка приходил к ней, она просто закрывала глаза, представляя себе нежные руки доктора, — этакая безоблачная пастельная иллюзия, словно позаимствованная с обложек ее постепенно разросшегося собрания врачебных романов и дамских журналов.
В минуту сомнений я задаю самому себе вопрос: правда ли, что отец в пятилетнем возрасте слышал голоса? Что он находился в некоем телепатическом контакте с Торстеном, лежащим на смертном одре, что не кто иной, как Расмус Клыкастый — grand old man[11] нурланнского сброда, переправив сына через реку смерти, вернулся назад к правнуку, чтобы прошептать ему на ухо несколько слов, когда тот сидел в шкафчике, в окружении своих монстров.
Таким образом, после рождения Анне Катрине Расмус Клыкастый зачастил в шкафчик под мойкой, и, когда он не произносил свои поговорки и не преподносил правнуку основополагающие положения своей малопривлекательной философии, он предавался ностальгическому воспеванию Бергена — благословенного города, Мекки флибустьеров и золотоискателей. Вскоре Берген стал представляться Ушастому большим крестом на карте острова сокровищ, и он начал расспрашивать родителей о городе:
— Правда, что там в море так много крабов, что можно, стоя у причала, просто сгребать их лопатой? А правда, что в Бергене все становятся богатыми?
— Что за чепуху несет парень? — ворчал Аскиль.
— Может, все так и есть, мой милый… — отвечала мальчику Бьорк.
Несмотря на добрые советы жестокого призрака, невозможно скрывать, что пребывание моей родни в Ставангере во многих отношениях было одним долгим падением «к чертям». Даже девочка, которая, несомненно, была лучом света в ставангерской жизни, скорее огорчала родителей, чем радовала. Сначала началась злонамеренная желтуха, потом колики, а когда наконец стих плач, на детей набросился коклюш, и к ним в дом зачастил врач. Но когда Аскиля снова уволили и, напившись от отчаяния, он пришел к выводу, что список норвежских верфей ограничен, Бьорк — раз уж так все пошло — отважилась пустить в ход тяжелую артиллерию.
— Снова уволили! Этот человек меня в гроб загонит! Если бы ты знала, дорогая сестренка, как мне тут в Ставангере живется, — сетовала она в телефонном разговоре с Лине. — На сей раз мы должны вернуться в Берген. Не могла бы ты поговорить с X, а может, попросишь мужа замолвить словечко перед Z?
И вот в один прекрасный день муж Лине заглянул на верфь в Бергене, и в кабинете начальника был реанимирован миф семилетней давности о Плотнике. Да и вообще — маленькая дружеская услуга вряд ли может повредить репутации верфи, а что касается фантастических чертежей судов, так тут Плотник уж точно образумился.
