В тот же вечер Круглая Башка долго принимал ванну, полтора часа чистил зубы, аккуратно уложил волосы, намазал усы вазелином и полил себя одеколоном «Олд спайс», взятым у Аскиля. Потом, поцеловав на прощание всех родственников, отправился к дому члена общества трезвенников на улице Хутом. По пути он в каком-то палисаднике сорвал три розы, бодро посвистывал, как человек, уверенный в исходе дела, и с удовольствием ловил на себе взгляды, которые на него украдкой бросали прохожие. Оказавшись перед домом на улице Хутом, он постучал так, что стены задрожали, и когда ему открыли, то упал на колени и попросил руки рыжеволосой Иды, а та испуганно смотрела на незнакомого ей человека. Сначала она не понимала, кто это такой, но когда поняла, щеки ее запылали, и она ответила на его предложение двумя жгучими пощечинами, раз-два — и дверь захлопнулась у него перед носом.
Перестав насвистывать, не обращая внимания на взгляды прохожих, с тремя вялыми розами, которые задевали за каждый угол, Круглая Башка вернулся домой.
Но уже на следующий день он снова вернулся к прежним привычкам. Он достал из подвала велосипед, смазал заржавевшую цепь, вправил крыло и начал преследовать рыжую Иду по всему Бергену, стоило ей только выйти на прогулку с близнецами. В общем, все вновь могли наблюдать, как Круглая Башка с отсутствующим видом колесит по городу, и если прежде он умолял ее дать ему школьную сумку, то теперь умолял позволить ему нести пакеты с покупками. Несколько раз он просил позволить ему везти коляску с двухлетними близнецами и даже готов был вскопать сад трезвенника и работать без всякой платы мальчиком на посылках на его фабрике по производству резинок — но ничего не помогало.
— Отвали, осел! — слышал он, когда пересекал ту двадцатиметровую границу, которую Ида установила для обеспечения личной неприкосновенности, и вскоре Круглая Башка, который уже и не знал, что ему предпринять, решил вернуться к еще одному старому ритуалу: «Ждите почту!» — выкрикивал он с хитрой ухмылкой, проезжая мимо нее на ставшем слишком маленьким для него велосипеде, но Ида ни разу не пришла в Долгий лес, и письма бесполезно скапливались в дупле старого дерева.
Но она стала пытаться его исправить: «Вынь это кольцо из уха, ты похож на пирата из дрянного фильма», — кричала она ему вслед. «Вставь себе зуб, побрей усы, выкини это рубище, ты что, думаешь, мне охота иметь дело с каким-то матросом?»
Прошло несколько месяцев, и Круглая Башка стал вести себя словно хорошо воспитанная собака, а Кнут с разочарованием наблюдал, как один за другим исчезают атрибуты моряка. Круглая Башка начал носить рубашки, так что татуировки больше не были видны, он сходил к зубному врачу, и ему вставили штифтовой зуб, он сбрил усы и перестал завершать каждое предложение по-английски. Золотистый загар исчез, кольцо из уха перебралось в ящик комода, и вскоре Круглая Башка уже бегал по поручениям трезвенника, варил кофе, подметал полы, готовя себя тем самым к карьере в резиночном бизнесе. «Слушаюсь!» — восклицал он по любому случаю, отдавая честь Арнту Бьорквигу, который, гоняя сбежавшего жениха как собаку, пользовался представившейся возможностью восстановить честь семьи.
Аскиль несколько раз пытался заманить Круглую Башку на верфь, но того это не интересовало, нет, теперь он расхаживал с обмотанными вокруг рукава резинками, чтобы подчеркнуть свою лояльность компании «Резинки Бьорквига», девизом которой было
— Ну и идиот этот Круглая Башка! — мрачно заметил однажды Турбьорн. Имя Круглая Башка постепенно стало синонимом выражения «полный придурок», но, несмотря на мрачный тон, Турбьорн всерьез не возмущался поведением Круглой Башки, ведь тот теперь был взрослым, а все знали, что взрослые имеют обыкновение вести себя глупо. Даже Ушастый понимал, что толку от двоюродного брата, несмотря на его два метра, во вражеском районе немного. Став представителем компании «Резинки Бьорквига», он не мог позволить себе бегать по улицам и бить детей по яйцам, и Ушастому поэтому приходилось рассчитывать только на себя и на прежних товарищей. Лишь Кнут испытывал сильное разочарование. «Вот дурак!» — бормотал он и, стянув одну из старых авторучек Аскиля, забаррикадировался в своей комнате, где Бьорк позднее, в этот же день, нашла его без штанов. Его маленький член был целиком измазан чернилами.
