Много лет спустя у Кнута появится собственная татуировка, но сейчас, в конце пятидесятых, полностью разочаровавшись в Круглой Башке и страдая от новой привычки Бьорк перед сном проверять, нет ли на члене ее младшего сына неподобающих рисунков, он стал совершенно невозможным. Он стал убегать все дальше и дальше, выбрасывать из окон предметы все больших размеров, а через некоторое время один из его костерков на горе, разгоревшись, сжег весь склон. «К счастью, правильный склон», — обычно говорил Аскиль, имея в виду незаселенный склон горы. «Если бы дул южный ветер…» — так обычно начинала эту историю Бьорк. Позднее история о лесном пожаре, устроенном дядей Кнутом, станет нашей любимой. «Спроси бабушку, не расскажет ли она о том лесном пожаре», — говорила обычно Стинне, потому что знала, что бабушка не сможет отказать, если ее об этом попрошу я. «Расскажи историю о пожаре, который устроил Кнут», — говорил я, и Бьорк, прежде чем начать рассказ, заговорщически поглядывала на нас.
Но тогда — когда черный дым окутал склон горы — все было вовсе не забавно, ведь только что исчез Кнут, и Ушастого отправили на гору искать его. Тут Аскиль и увидел дым. Он опрокинул мольберт, что стоял на улице, и бросился в гору, позабыв про палку. Когда Бьорк вскоре после этого заметила, что горит лес, Аскиль уже исчез в клубах дыма, и до нее доносились лишь его отчаянные крики — он звал сыновей.
Потом она вместе с десятком соседей побежала на гору, вооружившись ведрами с водой и выбивалками для ковров, но толку от этого было мало. Огонь был неукротим, лес выгорел дотла, но что же с Ушастым и малышом Кнутом?.. На этом месте бабушка всегда выдерживала паузу: увидим ли мы когда-нибудь их снова живыми?.. Конечно! Потому что на самом деле Ушастый и Кнут были в порту и заметили черный дым лишь на обратном пути. Оказывается, Кнут, увидев, как разгорелся его костерок, испугался и побежал в порт, а Ушастый как раз туда и отправился на поиски. Он настиг Кнута на полпути и взял его с собой, потому что ему надо было забрать дневной улов крабов у знакомых мальчишек, а потом они пошли на Рыбный рынок, где крабы были проданы по десять эре штука. Вот почему они оказались дома, когда спасательная команда вернулась ни с чем. Аскиль был весь черный, когда сыновья вошли в калитку, он как раз только что подобрал с земли свою палку. Увидев их, он побледнел, крепко сжал палку и ударил ею Кнута по лицу так, что сломал ему нос.
— Ой! — завопил Ушастый, но сам Кнут не издал ни звука.
— Ой! — завопила Бьорк, встав между ними, и тут следует печальная сцена: все застывают на какое-то время без движения — только из носа Кнута медленно течет кровь… потом дедушка поворачивается и, не смыв с себя сажу, отправляется в пивную, а Бьорк осматривает сломанный нос Кнута.
Конечно же, эту последнюю часть истории бабушка всегда опускала. Ее рассказ обычно заканчивался тем, как она бросилась к вернувшимся сыновьям. «Если бы ветер дул в другую сторону, — говорила она обычно, — мы бы точно оказались на улице».
На следующий день после злополучного лесного пожара Аскиль нарисовал огромную картину полтора на полтора метра, и в тот же вечер она получила название «Пожар в Бергене». Мне кажется, что «Пожар в Бергене» — одна из самых удачных работ Аскиля: лицо цвета кобальта на фоне тлеющих угольков и движение палки, нарушающей равновесие картины, — все это представляется мне блестящей комбинацией его художественных приемов, но Аскилю она никогда не нравилась, ему гораздо больше нравилась картина «Врач и скальпель», благодаря которой через одиннадцать лет встретятся мои родители. И пока срастался нос Кнута, а Круглая Башка превращался из мужественного героя в совершенно обычного крупного мужчину, лесной пожар забыли, забыли про сломанный нос Кнута, и ежедневные голоса снова начали свою успокаивающую проповедь.
— Мясистые крабы, большие и красивые, бодрые крабы — прямо бери и выкладывай на лед, — кричал Ушастый и показывал свое внушительное собрание монет всем кому ни попадя.
— Ой, как красиво, — воскликнула Бьорк, склонившись над сверкающими монетами, которые Ушастый чистил дважды в неделю.
— М-да, — сказал Аскиль, недоверчиво поглядывая на двухкилограммовую коллекцию монет, — и что ты с ними будешь делать?
