Собачья голова полностью

На следующий день у Ушастого было похмелье. Он пролежал в постели большую часть дня и измучился, вспоминая несчастное лицо Линды и свой дурацкий вопрос — теперь ему было стыдно о нем вспоминать. Через замочную скважину в Миссионерской гостинице он наблюдал любовь двух взрослых и теперь сознавал, что стал жертвой детского непонимания. «Бедная Линда», — думал он, в то время как Анне Катрине бегала по дому, повторяя «папа», а малыш Кнут выбрасывал все из окон под ругань Аскиля.

Закрыв глаза, Ушастый с головой забрался под одеяло. Впервые он почувствовал себя узником в доме родителей, и чувство стыда, которое он испытал перед Миссионерской гостиницей, когда Аскиль понес чепуху о собаках-ищейках, тоже было для него новым. Во всяком случае, прежде он так остро не чувствовал стыд, хотя нельзя сказать, что эти ощущения были совсем уж незнакомы ему, ведь не только вражеский район мешал товарищам приходить к нему в гости. Непредсказуемость поведения Аскиля, боязнь, что друзья увидят самые неприятные проявления отца, тоже заставляли его встречаться с ними в другом месте.

В понедельник утром ему очень хотелось поговорить с Турбьорном. Хотя, конечно, выходные оказались не самыми приятными, но все же они были полны событий, и поэтому он помчался со всех ног к белому зданию школы. К сожалению, первым уроком был урок старшего учителя Крамера, и поэтому самые важные новости Ушастый стал писать на листках бумаги.

«Линда брала у меня в рот», — написал Ушастый в первой записке, которую послал Турбьорну.

«В выходные я пил шнапс», — было написано во второй записке.

«Я видел, как мой брат трахается с дочкой трезвенника в Миссионерской гостинице», — гласила третья записка.

Турбьорн недоверчиво качал головой.

«Вранье», — отвечал Турбьорн в записке, которую, смяв, швырнул ему в затылок.

«Не вранье», — написал Ушастый в ответ.

«Ты кончил ей в рот?» — быстро нацарапал Турбьорн, хотя никому из них еще не доводилось кончать, но Ушастому так и не пришлось это прочитать: цап-царап — и вот старший учитель злобно размахивает запиской.

— Ага, значит, записочки пишете! — воскликнул Крамер, разъяренно глядя на Турбьорна, у которого левый глаз начал испуганно подрагивать. — Господа, — продолжал он, торжествующе оглядывая класс, — господа, хотите верьте, хотите нет, наш дорогой долгоножка тут что-то пописывает!

— Ха-ха-ха, — прозвучало в ответ, — очень смешно, господин учитель.

— Я даже не знал, что он умеет писать.

— Ха-ха-ха.

— Давайте посмотрим, — продолжал Крамер, разворачивая записку. — Хорошо, готовьтесь слушать, прохвосты, наш кандидат на костную муку, тощий верзила, который называет себя Турбьорном, написал эти чрезвычайно мудрые слова…

Тишина, сдерживаемый смех. Нерв Турбьорна, который мучил его с той злополучной прогулки во вражеский район, совершенно взбесился, когда Крамер начал читать: «Ты кончил е…» — это все, что старший учитель успел прочитать вслух. Потом он замер, и предвещающие недоброе красные пятна, проступившие на шее, поползли вверх к его лысому затылку.

— Продолжайте, господин учитель, что же он там пишет? — раздался возглас.

— Почему господин Крамер остановился?

— Извините, господин учитель, но вы так покраснели!

— Господин кандидат на костную муку, — прошипел Крамер спустя две минуты, теперь надежно укрывшись за кафедрой.

— Наш дорогой сопливый долговязый умник, — добавил он, прищурив голубой глаз и уставившись на Турбьорна карим, — позвольте представить вам шар.

Если большинству мальчиков класса доводилось не раз сталкиваться с электрическими губами, Турбьорну до сих пор удавалось этого избежать.

Он встал и бросил прощальный взгляд на Ушастого, который под столом сжимал записку — «Мне кажется, я в выходные узнал кое-что очень важное», — было написано в ней, но адресат так ее никогда и не прочитает. Турбьорн громко всхлипнул, снимая ботинки и носки, и встал на металлическую пластину, приготовившись повернуть резиновую ручку.

— Я помешал вести урок своими непристойностями, — монотонно говорил Крамер, но губы Турбьорна так бешено дрожали, что он не мог повторить слова старшего учителя. Он лишь продолжал вертеть ручку.

— Место мне на фабрике костной муки — если, конечно, я им сгожусь, — продолжал Крамер, но Турбьорн по-прежнему молчал, и весь класс начал беспокоиться.

— Послушайте, господин учитель, он описался, — раздались голоса, а Турбьорн все крутил и крутил.

Действительно, большое мокрое пятно появилось на ширинке Турбьорна и спустилось по штанине. Ушастый увидел, как лужица мочи увеличивается вокруг ног его друга.

— Извините, господин учитель… — начал было конопатый Ниллер.

— Господин учитель, вы не думали… — попытался сказать кто-то еще, но старший учитель, сурово постучав связкой ключей по столу, призвал класс к тишине и приготовился произнести устрашающую всех фразу.