Сначала дедушка услышал топот ног. Потом в течение нескольких минут он ничего не слышал, так что должно было пройти какое-то время, пока он понял, что стал свидетелем чудовищного взрыва. В неблагополучном районе грохот услышали сразу же, но дедушка ничего не услышал — в сознании у него что-то сместилось, и он решил, что свалился в помойную яму у дизентерийного барака в Бухенвальде, потому что, да-да, дерьмо падало с неба, дерьмо текло вниз, покрывало все его тело. Из дерьма родился сын, и дерьмом он отвечал отцу. Преодолевая липкую поверхность, перенесенный в кошмарную бухенвальдскую зиму, Аскиль поднялся на ноги. Но тут с неба стали опускаться бессчетные обрывки бумаги, каждый из которых содержал какую-нибудь цитату:
Лишь через несколько минут до Аскиля дошло, что он вовсе не в немецкой зиме 1945 года. А в 1959 году от Рождества Христова на террасе своего кубистического дома, измазанный с ног до головы соседскими фекалиями, а вокруг него летают жалкие остатки ни больше ни меньше как двухсот врачебных романов его жены. «Вот чертовщина!» — завопил дедушка и сделал то, что он вообще-то клялся никогда в жизни не делать. Он бросил разъяренный взгляд на сына, который испуганно смотрел на отца из другого конца сада, затем ринулся в дом, где, открыв шкаф, схватил один из самых крепких ремней. Потом, позабыв про палку, с бешеной скоростью бросился за сыном в сторону неблагополучного района. Многочисленные пробежки Ушастого через этот район, его инстинктивное умение находить кратчайший путь и бесследно исчезать в дальних переулках не спасли его, он поскользнулся на гравии перед магазинчиком бакалейщика Эйегорда. И здесь — перед двумя десятками зевак, среди которых были и местные мальчишки, которые, несмотря на вражду с Ушастым, были немало потрясены происходящим, — Аскиль так сильно выпорол сына, что Ушастый в конце концов потерял сознание на руках своего покрытого дерьмом отца. Только когда перед Аскилем оказалось безжизненное тело сына, он вспомнил свой давний зарок никогда не поднимать руку на своих детей. Он промычал что-то невразумительное и понес сына домой, положил его на диван и отправился мыться.
Когда Бьорк, несмотря на запрет мужа, ранним вечером вернулась домой, Ушастый сидел на полу кухни с огрызком карандаша в руке и рисовал самое большое в своей жизни чудовище. Сначала он забрался в шкафчик под мойкой, но чудище, которое он по старой привычке начал рисовать, оказалось больше, чем все предыдущие, и поэтому Ушастый выбрался на кухню.
— Привет, — сказала Бьорк, — какое несимпатичное создание. Может, лучше нарисуешь какие-нибудь машинки?
Анне Катрине и братишке Кнуту тоже не понравилось новое существо, появившееся в кухне. Анне Катрине не решалась переступить порог, а Кнут сразу же спросил мать, живое ли оно.
— Конечно же нет, — ответила Бьорк, но, когда захотела забрать из рук сына карандаш, тот так громко завопил, что она тут же отказалась от своей идеи.
Чудище заползало в шкафы и выползало из шкафов. В течение вечера оно заполнило всю кухню, и у бабушки возникло чувство, что она находится посреди сплетенной пауком паутины.
А в гостиной Аскиль рисовал картину — позднее получившую название «Мясник идет». Я ограничусь лишь краткой характеристикой этого полотна: «небрежное обращение с красной краской». Такое небрежное, что Бьорк не заметила других пятен на рубашке мужа, такое небрежное, что она даже не обратила внимания на те пятна, которые проступали сквозь одежду на спине сына, — она просто-напросто решила, что Аскиль измазал сына краской, да и атмосфера в доме не особенно располагала задавать лишние вопросы. Так вот Бьорк и ходила между кухней и гостиной, словно гость в своем собственном доме. На кухне росло чудище, в гостиной нарастал знакомый запах непримиримости, о докторе Туре никто даже и не вспоминал.
Около девяти часов Бьорк налила в кастрюлю молока, насыпала туда крупы, покормила младших и затем подала ужин пьяному мужу, который в ярости столкнул тарелку на пол. «Что за баланда!» — закричал он. Вскоре Бьорк уложила спать малышей. Кнут по-прежнему думал, что чудовище на кухне настоящее. Несмотря на несколько попыток, Бьорк так и не удалось заставить Ушастого расстаться с карандашом. Поэтому только когда он, сжимая его в руке, заснул на полу, она обнаружила кровавые полосы на спине сына. Осознав истинное происхождение этих полос, Бьорк совершенно пала духом. Она была как сдувшийся воздушный шарик, и, сидя на кухонном полу рядом с избитым сыном, бабушка приняла одно из немногих в своей жизни серьезных решений.
