— Опасность заражения? — пробормотал Ушастый, и у него почему-то возникло желание найти отцу другого врача. По другую сторону двери уже узнали их голоса. Началась суматоха: трусы, пояс для чулок и носки в панике полетели в разные стороны, — к высокому шкафу красного дерева в самом дальнем углу кабинета метнулась проворная тень, и тут директор распахнул дверь и ввел в кабинет врача своего бывшего сотрудника.
— Господин Гюннарссон, — сказал он авторитетно, — у меня неотложный случай.
Аскиль удивленно уставился на доктора Тура, потом сорвал повязку и направил на него свой срезанный палец, так что тоненькая струйка крови брызнула на расстегнутую рубашку доктора. Тот сначала решил, что ревнивый муж его застрелил и что это его собственная кровь окрасила рубашку, но, конечно же, мысль эта была абсурдной. Ни с того ни с сего он вдруг вспомнил тот день, когда увидел тонкую тень этого человека в дверях дома на Шивебаккен…
— Да сделайте же что-нибудь! — воскликнул директор. Тур пытался выкинуть воспоминания из головы и стал застегивать окровавленную рубашку и осматривать палец пациента, а Ушастый прислонился к высокому шкафу из красного дерева. Лучше бы он этого не делал. Раздался громкий щелчок, замок открылся, и из шкафа вывалилась Бьорк — в одной туфле на высоком каблуке и в поясе для чулок. В руках она держала платье, которым испуганно прикрывалась, и это зрелище, казавшееся каким-то неуместным в кабинете врача, заставило всех застыть. Аскиль с испуга обронил пакет с пальцем. Ушастый вскрикнул, директор разинул рот от удивления, а смущенный доктор инстинктивно пригнулся, испугавшись, что его сейчас ударят. Но когда прошел первый испуг, Аскиль завопил:
—
Если в какой-то момент и была надежда на соединение двух частей пальца Аскиля, то теперь уже никакой надежды на это не осталось. Когда директор наклонился, чтобы поднять пакет, то в нем оказался уже довольно-таки плоский палец. Бьорк пыталась удержать равновесие и наступила прямо на палец каблуком, который был не более сантиметра в диаметре. Представьте себе выражение ее лица, когда она обнаружила, что стоит на пальце мужа…
Наверное, это было то же самое выражение, которое я много лет спустя наблюдал на кухне их дома в Оденсе. Бабушка помыла посуду после обеда и когда потом открыла шкафчик под мойкой, который более уже не был населен маленькими чудищами, из него стрелой вылетела испуганная мышь и стала метаться под ногами бабушки, а та в страхе подпрыгнула. Когда она приземлилась, раздался странный звук, как будто что-то раздавили — так оно и было: к домашней туфле бабушки прилипла мышь. «Очень в твоем духе», — проворчал Аскиль с непонятным раздражением в голосе. Мне тогда казалось, что раздавленная туфлей мышь вообще-то вполне могла рассмешить дедушку, но в тот момент я еще ничего не знал о той истории с пальцем. Думаю, Аскиль получал какое-то садистское удовольствие, угрожая бабушке тем, что может раскрыть ее тайну всем родственникам. Но он долго молчал и проболтался только, когда Кнут много лет спустя вернулся с Ямайки.
Но вернемся обратно в Берген. Обрубок изучили. Бьорк старательно боролась со своим платьем, но на это никто не обращал внимания. Включая и Аскиля, который вел себя на удивление спокойно и не произнес ни одного слова, продолжая смотреть на пакет с раздавленным пальцем. Доктор Тур распрямился и, поняв, что обманутый муж не собирается заниматься рукоприкладством, злобно посмотрел на директора и сказал:
— Что вы его сюда привели? Его надо в больницу!
Ушастый тоже не сказал ни слова, не подал и виду, что расстроен, но на мать даже и не взглянул. Он всеми силами старался показать, как заботится об отце, помог ему добраться до тележки, держал его злосчастный пакет с теперь уже раздавленным пальцем и вытирал пот у него со лба, когда тот вдруг покрылся испариной.
Лишь оказавшись в больнице, Аскиль начал, похоже, приходить в себя. Он отказался от обезболивания, не сводил глаз с окровавленного пальца, когда накладывали швы, и категорически отказался остаться в больнице на ночь, хотя Бьорк и пыталась его уговорить.
— Нет, — заявил он, когда врачи закончили операцию, — мы поедем домой.
На обратном пути никто не обмолвился ни словом, пока Бьорк не пробормотала, что надо бы заглянуть к маме Эллен, чтобы забрать Анне Катрине и малыша Кнута.
— Ага, вот, значит, где ты обычно ставишь их на прикол! — воскликнул Аскиль, и у него появился еще один убедительный аргумент против семьи Бьорк. — Вот какая у меня замечательная теща.
