Собачья голова полностью

Все это нисколько не напоминало неуверенность в себе, которая вообще-то свойственна переходному возрасту, и можно сказать, что семейству Квистов неплохо жилось на Нюбоверфтсвай, пока Марианна не увидела однажды катающуюся на велосипеде мартышку из норвежских гор, которая проделывала рискованные трюки прямо перед ее окнами. Вскоре она стала неизменно выходить на улицу всякий раз, когда он начинал свои эскапады. Сначала она попыталась было проверить свое новое оружие — взгляды, улыбки, надутые губки, однако вскоре с восторгом вернулась к сильным ощущениям, испытанным ею в раннем детстве, и, отказавшись от бантиков и лакированных туфелек, сама прыгнула на велосипед. Новое увлечение несколько осложнило ее жизнь: мать с дочерью снова стали ссориться, а слесарь, побывав однажды в гостях на дне рождения Ушастого, начал проявлять определенный интерес к переселенцам, в них, как ему показалось, чувствовалось что-то цыганское — не зря же они всю жизнь переезжают с места на место. «Ну вот, черт побери, началось, — думала разозленная Карен, — опять заговаривает об этой сраной Гренландии, что я там буду делать? Я же там загнусь, умру от холода».

Осенью 1961 года Ушастый осуществил свой тщательно продуманный план и проехал на велосипеде через весь Ольборг с завязанными глазами. Ни угрозы Аскиля, ни мольбы Бьорк, ни нудные увещевания бабушки Ранди не смогли остановить его. Позади него ехала Марианна Квист, указывая, как уворачиваться от проносящихся мимо машин, объезжать играющих детей и невнимательных пешеходов. Он упал лишь один раз и тут же снова вскочил на ноги. «Не снимай шарф!» — закричала Марианна, но падение было предусмотрено их планом, так что он лишь отряхнул штанины ободранными ладонями и опять забрался на велосипед, чтобы довести задуманное до конца. Увидев ссадины сына, который полтора часа спустя зигзагами возвращался домой по Нюбоверфтсвай, Бьорк уже было решила, что ничего у него не получилось, но и Ушастый, и Марианна выглядели такими возбужденными, что бабушка вскоре поняла: падение стало лишь еще одним доказательством успеха.

В тот же вечер были изменены неписаные правила, и Ушастый оказался в саду слесаря, а Марианна при этом выглядывала из окна. Бьорк ужасно хотелось быть в курсе происходящего, и постепенно у нее образовалась привычка вставать по ночам и наблюдать за безумными влюбленными. Она могла часами сидеть на холодной кухне, не зажигая света, следя за всеми их перемещениями. Иногда она думала, что имеет полное право следить за сыном, потом ей начинало казаться, что она ведет себя как курица-наседка, а со временем стала осознавать, что копается в чужом грязном белье. Насколько Бьорк могла видеть, они подолгу держались за руки, целовались и щипали друг друга за нос. Бабушке, конечно же, не было слышно, что они к тому же рассказывали друг другу множество анекдотов, а между взрывами хохота строили новые отважные планы: забраться на опоры высоковольтной линии, пройти по трубам водопроводной магистрали, выбраться на хрупкий лед Лимфьорда — все это они благополучно осуществили в течение зимы, в роли бесшабашных смельчаков теперь выступали они оба, и вскоре даже стали соревноваться друг с другом в отваге.

Однажды морозным январским вечером Бьорк увидела, что сын уже больше не стоит перед окном Марианны, нет, он висит на подоконнике, наполовину внутри, наполовину снаружи, болтая ногами. «Вот дурной мальчишка», — подумала она и вздохнула. Шпионаж за влюбленными тинейджерами заставил ее вспомнить годы своей молодости. Как она мечтала встретить близкого ей человека — и вот оказалась здесь, в предместье Ольборга! Мысли ее тут же обратились к Туру. Бьорк прекрасно понимала, что вовсе не Тур был ее большой любовью, влюблена она была в другой, менее кубистический вариант Аскиля, «но, черт побери, как же быстро он превратился в другого человека», — думала она, находя утешение в том, что, когда дети вырастут, всегда можно развестись. Но тут она забыла обо всем этом, поскольку в окне соседей разворачивалось очередное соревнование. «Можно, я заберусь к тебе, хотя бы на минутку?» — спросил Ушастый, болтаясь на подоконнике, а Марианна, считавшая себя иллюзионистской с целым арсеналом волшебных фокусов, которые неразумно раскрывать все сразу, смеясь, выпихивала его на улицу, а он при этом пытался снова забраться внутрь. Но всякий раз, когда Ушастый чувствовал, что Марианна готова сдаться и что лишь последнее, незначительное напряжение сил отделяет его от ее комнаты, что-то заставляло его не спешить. «Летом, — говорила Марианна, заметив его неуверенность, — когда мне исполнится шестнадцать — тогда я разрешу тебе забраться сюда».