Собачья голова полностью

Он не проводил черточек на стене. Не отрезал от сантиметра по кусочку каждый день и не считал дни. И тем не менее радостно ждал той минуты, когда заберется к ней в комнату, как какой-нибудь Али-Баба в пещеру разбойников. Пришла весна — назначенное время приближалось — а слесарь стал все чаще и чаще заговаривать о Гренландии. «Только через мой труп!» — кричала Карен на весь дом, когда не ругалась с дочерью, которая в последнее время стала понемногу наглеть. «Она больше уже не та милая девочка, которой была, а тут еще Эрик начал рассылать повсюду заявления, и что это ему в голову взбрело? Я в Гренландию не поеду, и почему это все несчастья вдруг обрушились на меня?» Карен выглянула на улицу и сразу же увидела причину всех своих бед: пьяного норвежца, который вернулся к своей старой привычке бродить с попугаем на плече, разговаривая с самим собой о каких-то собаках.

Если разобраться, то вовсе не страстное желание слесаря уехать в Гренландию разлучило молодых людей всего за несколько недель до Марианниного шестнадцатилетия. Нет, виной всему стала хорошо знакомая история, от которой все родственники уже порядком подустали. «Чертовы инженеры, они ни хрена не понимают в жизни!» Из всех возможных упреков обвинение в отсутствии связи с реальной действительностью, очевидно, более всего задевало Аскиля. На старости лет он приобрел привычку говорить, что повидал куда больше других и о жизни знает больше, чем домочадцы даже могут себе представить.

— Но что же ты на самом деле повидал, дедушка? — наперебой приставали мы со Стинне к нему, а дедушка раздраженно смотрел на нас и изрекал:

— Правда — это не для детей.

В этом ему трудно отказать. Правда — не для детей, жизнь — не для неженок. Основываясь на этой усвоенной на старости лет жизненной мудрости, он в конце семидесятых начал запирать своего внука в платяном шкафу, поскольку я боялся темноты. «Вот подожди, скоро узнаешь, что такое настоящий мир, — говорил он потом. — Темноты боятся, лишь пока нет настоящих причин для страха».

Это было в то время, когда мама решила получить медицинское образование, когда отец каждое утро исчезал на черном «мерседесе» и возвращался домой в темноте, и поэтому нами занимались бабушка и дедушка — до тех пор, пока Стинне в один прекрасный день не заявила, что она уже достаточно взрослая, чтобы позаботиться о нас двоих, и что она к тому же знает другое средство от боязни темноты, а именно — свет.

Бороться со страхом темноты при помощи света — прекрасное решение проблемы. Тени не выходят из-под контроля горящих ламп, и со временем может так повезти, что ты либо забудешь, как выглядят тени, либо привыкнешь к постоянному свету. Что касается меня, то я со временем привык к постоянно горящим лампочкам. Даже в Амстердаме я время от времени испытывал искушение оставить на ночь свет, хотя это уже было скорее по старой привычке. Но в то время, когда от страха темноты некуда было деваться, отец предложил мне другое.

— Не позволяй темноте пройти сквозь тебя, — сказал он однажды, слегка перефразировав слова дяди Эйлифа о лесных духах, и добавил: — Гораздо лучше самому пройти сквозь тьму.

Потом он взял меня за руку, и мы отправились в ближайший лес. Был безлунный осенний вечер, первый тоненький слой опавших бурых листьев хрустел под ногами, и это воспоминание об отце и сыне, бредущих по лесу, и по сей день заставляет сжиматься мое сердце. Отец одной-единственной лесной прогулкой не излечил меня от страха тьмы, но, пока мы брели среди деревьев, он стал рассказывать мне о своих блужданиях по заколдованному лесу. Он рассказывал про освещенную северным сиянием рысь, об оркестре лесных духов, которых я очень живо представил себе, и о двух очаровательных девушках, которые, танцуя, вышли ему навстречу. Одну из них он встретил год спустя в Ольборге, шпионил за ней с помощью подзорной трубы, ухаживал за ней с помощью украденного дедушкой велосипеда, с ней его разлучили из-за того, что дедушка нашел работу в Оденсе, а вторая…

— А кто была вторая? — спросил я.

И он ответил:

— Это твоя мать.