Собачья голова полностью

Переезд в Оденсе стал последним в длинном ряду переездов. Когда несколько лет спустя Аскиля уволили с верфи в Оденсе и он устроился на верфь на острове Линё, ему не надо было никуда переезжать — от дома до работы он мог добраться на мопеде, а когда его уволили с верфи на Линё, он, к своему изумлению, обнаружил, что уже достиг пенсионного возраста. Перед переездом в Оденсе Аскиль впервые не обещал жене и детям, что они будут жить как графы и бароны, — в те дни у губ его навсегда залегла горькая складка. Когда он однажды вечером, вернувшись домой с верфи пьяным, признал, что в очередной раз испортил все своим кубизмом, он перестал ждать чего-либо хорошего от будущего. И тем не менее Оденсе было суждено стать единственным местом из всех, где Бьорк чувствовала себя в наибольшей степени графиней и баронессой. Ей было сорок шесть лет, когда она устроилась на лесопилку секретаршей на неполный рабочий день, и в течение последующих двадцати лет она, вставая каждое утро по звонку будильника, будет ощущать, как ее охватывает пьянящая свобода. Это была совершено обычная работа, но, поскольку бабушка обладала удивительной способностью окружать все в своей жизни таинственностью, вокруг ее работы вскоре образовалась такая аура, которая вполне могла сравниться с атмосферой ее историй о волшебном лете в Нурланне.

В машине — по пути из Ольборга в Оденсе — Аскиль сидел нахохлившись и не сводил глаз с дороги, наконец он раздраженно взглянул на старшего сына и сказал:

— В этом мире надо учиться скрывать свои любовные страдания.

Ушастый поднял на отца взгляд, в нем сквозило одно лишь презрение, и пообещал себе, что никогда никуда не уедет из того дома, в котором он намерен прожить всю жизнь вместе с Марианной. Бьорк же молчала, потому что, уж если говорить по правде, она была потрясена — вовсе не внезапным увольнением, не мыслью о том, что все надо начинать сначала, к этому она уже успела привыкнуть, — но совсем по другой причине: ее чрезвычайно обеспокоило то театральное представление, свидетелем которого она стала в предыдущий вечер.

В последний вечер перед отъездом из Ольборга она по своей привычке уселась на кухне, чтобы понаблюдать за сценой, разворачивающейся в окне Марианны, но, к ее великому удивлению, безумные влюбленные провисели на подоконнике лишь полчаса. Потом Ушастый внезапно повернулся и побежал назад к своему дому, а свет в комнате Марианны погас. «Занавес, — подумала Бьорк, вздохнув с облегчением, — конец истории».

Она отправилась в туалет и уже совсем было собралась идти спать, но решила зайти на кухню за стаканом молока — и тут увидела, что свет в комнате Марианны снова зажегся. Занавески раздвинулись, комната была ярко освещена, и посреди этого света, который показался Бьорк таким же ярким, как свет полусотни прожекторов, стояла Марианна Квист, как какая-нибудь уличная девка, демонстрируя весь свой волшебный арсенал: губки бантиком, таинственные улыбки, особую манеру отбрасывать назад волосы; одновременно с этим она начала раздеваться и наконец оказалась совершенно голой посреди комнаты. «С бесстыжим выражением лица» — сказала про себя Бьорк, прекрасно зная про подзорную трубу в комнате сына. И вот эти две составляющих: голая Марианна, устроившая безумное представление, и сидящий на подоконнике сын, прижимающий к глазу подзорную трубу, привели к тому, что молоко попало ей не в то горло. В результате она закашлялась, и кашель прекратился только тогда, когда девочка легла на кровать с зеленым медвежонком и стала делать такое, что никак не подобает делать девочке в ее возрасте…

«Есть в этой девчонке какой-то изъян, — думала Бьорк в машине по пути к новой жизни в Оденсе, — ей даже и шестнадцати еще не исполнилось, а что она себе позволяет!» Во всем этом испуганная бабушка увидела — и двадцать пять лет спустя была в этом абсолютно уверена — не неуклюжую попытку девочки, которой еще не исполнилось шестнадцати, приобщиться к миру взрослых. Нет, Бьорк испугалась, потому что решила, что перед ней оказался самый настоящий дьявол, один из тех, кто разрушает судьбы, и вскоре начала бросать беспокойные взгляды на письма, что каждую неделю приходили в их новый дом на окраине Оденсе: надушенные письма в розовых конвертах, разрисованные сердечками, на которых нередко было написано: «Большой привет от Цыганенка Ханса».

К счастью, Бьорк не знала, что цыганенком Хансом звали зеленого медвежонка. Ей также было неизвестно, что у сумасшедших влюбленных созрел план: «Мы убежим вместе, когда одному из нас исполнится восемнадцать». Другими словами, когда Ушастому исполнится восемнадцать, то есть менее чем через год.