– Это новосельские после танцев. Им от клуба до дома долго терпеть, – ответила Маргаритка.
– В клубе тоже туалет есть, – сказала ты.
– Он маленький и в него всегда очередь. И вообще – какать лучше всего на свежем воздухе.
Вы беседовали так, как будто нас с Юркой вообще не было. От такого женского невнимания, драться Юрке расхотелось, и он опустил руку:
– Я тебя запомнил, слабак.
Будто раньше он меня все время забывал.
Повернувшись ко мне спиной Юрка противно загундосил:
– Бабуска, бабуска, там кто-то под окнами ходит. Я боюсь, бабуска.
Я надеялся, что все уже забыли слова твоего отца. А оказывается не забыли. Маргаритка и ты смотрели на меня с жалостью. Это уже совсем никуда не годилось. Напасть на Юрку, все равно что самому о стену стукнуться. Раньше я никогда такого бы не сделал. А теперь, неизвестно почему, сделал. Я подбежал к Юрке и, как собачник немку, что есть сил, его обнял. Мое изобретение было что надо. Мало кому придет в голову обниматься в такой момент.
Потом мы упали. Потом он мне все равно накостылял. Зато от него теперь пахло говном. И от меня тоже пахло. Но ты все равно взяла меня за руку, когда мы шли домой. Ты незаметно щекотала пальцем мою ладонь и говорила, что я очень смело и ловко напал на Юрку, что у него от удивления тут же срослись брови, и он теперь всю жизнь будет так ходить.
Осталась лишь одна неудобная мысль – что теперь будет с дядей Гошей? Я все-таки любил, когда он приходил к нам в гости, ел теткин щавелевый суп с яйцом, мне нравилось вспоминать, как мы вместе чуть не утонули. Однажды дядя Гоша подарил мне игрушечную мандолину. Она была сделана из дерева и гудела как настоящая. Одно время я складывал в нее фантики «Хаджи-Мурата». Стоило лишь встряхнуть ее, как внутри начиналась нешуточная возня. Хаджи-Мураты выясняли, кто сильнее.
– Что такое абили? – спросил я.
– Алиби, – поправила ты и с подозрением понюхала свою руку.
Вечером я рассказал дяде Гоше про тень куклы на стене, про доктора Свиридова, про холмик в лесу, про сандальку и даже нарисовал на полу то, что нацарапала на мыске Ленка. Только про картинки не рассказал. Было непонятно, к чему они и как о них говорить. Еще в начале лета у меня не было тайн. А теперь они копились изо всех сил. Я даже стал путаться, для кого какая тайна – тайна, а для кого какая тайна – не тайна.
Мы сидели на табуретках под единственной горевшей в котельной лампочкой. Дядя Гоша курил. Сильная затяжка осветила его лицо.
– Она так и сказала: «Илья Андреич»? – спросил дядя Гоша.
– Она просто так сказала. Она же не видела, кто за окном стоит.
Иногда взрослых интересует всякая фигня. Дядя Гоша не смотрел на меня, и лицо его стало острым как немецкий штык-нож.
– Забор котельной из белого кирпича сложен – он свет хорошо отражает. Вот тень у вас в комнате и оказалась. – Страшно как на озере ему не было. Только любопытство и внимание к непонятному. – Тот, кто под окнами шлялся, хотел, чтобы вы его тень заметили и сандаль нашли. Потому и травой шуршал. Если ноги поднимать и аккуратно на землю ставить, то от травы шороха нет. – Дядя Гоша бросил окурок в печь. – Сандальку, которая у тебя, в мусорку выкинь. Слово?
– Слово. А почему?
– Если тот, кто сандальку к котельной подбросил, узнает, где вы вторую нашли, то подумает, что вы что-то про него знаете. Убийцы не любят, чтобы про них знали.
Сандальку выкидывать было жалко, но я решил, что обязательно выполню обещание, когда будет не жалко.
– Значит, дядя Гоша, не ты Ленку убил?
– Дурак ты, Валька.
– Но ты убежишь?
– Давно пора.
Было здорово бояться рядом с дядей Гошей. По углам ползли шорохи. В печах гудел ветер. Хотелось есть. Дядя Гоша догадался покормить меня черным хлебом с подсолнечным маслом. И темнота вокруг уже не была такой темной.
– А поехали, Валька, на озеро, – сказал он вдруг.
– Прям щас?
– Прям щас.
– Зачем?
– Плавать научимся. Вот приедешь ты с Галей на озеро. Она в своем купальнике фартовом на берегу сядет, посмотрит на тебя как на телка́, а ты возьмешь и поплывешь.
– Давай, не сегодня, – мне совсем не улыбалось после всех испытаний лезть в темную воду.
– Когда же? – грустно усмехнулся дядя Гоша.
– Когда ты назад прибежишь. Ты же прибежишь?
В восемь часов утра, спугнув тащившую яблоко крысу, во двор въехала потрепанная милицейская «Победа». Красная полоса тянулась по синему борту от носа до багажника. На крыше лопухами торчали два громкоговорителя. В котельной дяди Гоши не оказалось. Милиционеры засуетились по двору на еще не размятых после сна сапогах. Далеко дядя Гоша не убежал. Через пять минут твой отец нашел его спящим на пустых хлебных лотках около магазина. В новеньких блестящих наручниках дядю Гошу усадили в «Победу». Но машина все стояла посреди двора. Тетка заторопилась. Натянула платье. Надела туфли. Не на каблуке, а простые с мятым задником, в которых ходила на фабрику. Вытаскивая из волос бигуди, пошла к двери и вдруг села на табурет. Я помог ей снять еще один последний бочонок, про который она забыла. Тетка послушно наклоняла голову, пока я скручивал с него жесткую прядь.
