Если честно, то я сам Вам завидую, потому что всегда мечтал заниматься музыкой. Вы утверждаете, что играть гаммы – скучное и утомительное занятие. Возможно… Но я согласился бы на всё, лишь бы исполнить когда- нибудь «Аве Мария» Шуберта без единой ошибки. Как Ваш знакомый Повар, который в душе действительно Музыкант. Он слышит музыку, что живёт в его сердце. И трудно понять, почему он променял флейту на румяные сардельки.
Зато другой Ваш знакомый не зря стал пожарником. И я, пожалуй, могу даже угадать, что бы он ответил, если б Вам удалось догнать его на крутой пожарной лестнице и спросить:
«Почему ты перестал сочинять стихи?»
«Потому, – ответил бы он, – что у меня не получается выразить в словах те чувства, которые теснятся в моей душе».
«А как же твои последние строки о потерянной любви? – возразили бы Вы. – Мне тогда так захотелось сову…»
«Важно не только видеть мир по-своему, надо ещё уметь сказать об этом так, как никто до тебя не говорил. А те стихи, я чувствовал, кем-то когда-то уже были созданы. Зачем повторяться?»
«Но почему ты стал именно пожарником?»
«Если мне не дано создавать новое, – вздохнул бы он, – пусть уж я буду оберегать старое. Хотя бы от жестокого огня…»
И он верно чувствовал, этот отважный Пожарник. Ещё задолго до него китайский писатель Чжоу Шу-жэнь сочинил точно такие же строки. Или даже писатель Лу Синь. Впрочем, это был один и тот же человек.
Так часто случается: чувствуешь тайну, а рассказать не можешь. Когда же это удаётся, оказывается, что тайна давно известна всем. И больно делается душе…
Шум с улицы отвлёк Тима. Покинув шаткий табурет, он выглянул в окно, вдохнул дымный осенний воздух. На грязной мостовой собралась толпа. Все глядели куда-то в сторону, ожидая трамвая № 9 (с половиной).
«Жаль, Астронома нет… – с грустью подумал Тим. – И некому разглядеть в подзорную трубу: далеко ли трамвай? Долго ли ещё ждать?..»
Он вернулся мыслями к своей хорошей приятельнице и улыбнулся: «Сделаю-ка я для Ники сову! Из картона». И взялся за тупые ножницы.
Сова получилась чуть кособокой и с виду неказистой: не то сова, не то стрекоза. Или сова, которая была стрекозой. Или наоборот… Трудно было разобрать.
На её спине Тим старательно вывел зелёным карандашом:
Едва он поставил точку, как пернатое насекомое выпорхнуло в окно.
– Куда?! – воскликнул Тим. – Зима уж на носу! – Он махнул рукой: – Хотя она из картона! Ей никакой мороз не страшен… Но что теперь подарить Нике?
Он ясно представил, как поедет к ней в гости. Вот прямо сядет в трамвай – и в путь!.. Туда, где не существует границ, где всё так перепуталось, где даже кактусы похожи на фикусы.
– Интересно было бы рассказать потом об этом… вздохнул Тим. – Но это уже другая история…
В одном шотландском городе долгое время не наступала осень.
В других городах Европы она давно уже наступила, кое- где даже снег выпал, а вот в этом, отдельно взятом шотландском городе ну никак не могла наступить. Наступала, наступала – и никак!
Как раз в это сложное время позвонила мне оттуда моя знакомая тётушка Сольвейг.
– Приезжай, – говорит, – Ника, к нам. У нас хорошо. У нас ещё лето. Стрекозы пучеглазые летают. И вообще…
– Ладно, – согласилась я, – приеду. Если билеты будут.
Билетов, как ни странно, оказалось предостаточно.
– Мне же до самого Глазго! – не верила я кассирше.
– А я не глухая, – обиделась кассирша. – Я понимаю, что вам не на Северный полюс. Вот, пожалуйста, хотите самолётом, хотите пароходом, дешевле всего – трамваем.
Я выбрала трамвай. Во вторник вечером пришла на остановку. Нас собралось человек десять, кому нужно было в Шотландию. По важному делу. Никто не верил, что трамвай вообще приедет. А если приедет, то повезёт ли в столь дальние края?
Но он приехал точно по расписанию. И повёз.
Трамвай как трамвай. Только в вагоне вместо сидений раскладушки стоят. Чтоб спать в пути можно было. Да ещё каждые два часа кофе горячий подают и бутерброды с сыром.
В дороге я вела дневник. Вот несколько записей из него.