Он сам позвонил на работу и энергичным тоном предупредил Виолетту Юрьевну, что сегодня задерживается. Затем спокойно убрал осколки, совершенно не пугаясь неизбежного при этом шума, но в то же время и не стараясь нарочно шуметь больше чем следует. Было бы жестоко дразнить несчастного старика, переживающего свое поражение. После этого он спустился в стекольную мастерскую, принес оттуда стекло и собственноручно его вставил, а чтобы авария не повторилась, взял бечевку и один ее конец закрепил на шпингалете открытой оконной створки, а другой обвязал вокруг ножки стола.
Чемодаса внимательно наблюдал за его манипуляциями, а в конце произнес, ни к кому не обращаясь:
— Да, сквозняк — это сила.
Однако ни Коллекционер, ни Упендра не придали значения этим словам.
6. Когда Коллекционер наконец ушел, Упендра спросил:
— Может, все-таки расскажешь, что произошло сегодня ночью?
— А что? — испугался Чемодаса.
— Это я спрашиваю: что? Думаешь, я ничего не замечаю? Голову даю на отсечение, что пока я спал, между вам что-то произошло. Оба какие-то странные. Вы поссорились?
— Вот еще! — сказал Чемодаса. — Делать мне больше нечего, что ли? Мы с ним даже не разговаривали. Он спал как убитый, а мне и вовсе было не до него.
Больше Упендра ничего от него не добился. Чемодаса твердо решил не рассказывать о том, как этой ночью он пытался вернуться в Чемоданы, и что из этого вышло.
7. Мысль о возвращении возникла у него еще вечером, сразу же, как только за Упендрой и Коллекционером захлопнулась дверь. «А что, собственно, меня здесь держит? — подумал он. — Ради кого я стараюсь? Кто это ценит?» Он вспомнил, как высоко ценили его труд на родине, когда он еще не знал Упендры. «В конце-концов, существуют сроки давности, а времени прошло уже немало. Если бы я тогда не пал духом, а вместо того, чтобы слушать Упендру, пошел бы сразу в институт имени Менделеева и записался на очередь, то сейчас у меня уже был бы отличный протез. А инструментов набрал бы по востребованию, не хуже тех, что были. Я-то знаю, у кого можно взять…»
Но, на всякий случай, он решил действовать скрытно. «Для начала просто схожу и посмотрю, что там и как. Это меня ни к чему не обяжет».
Ему пришлось дожидаться ночи, а потом еще долго ждать, когда Коллекционер наконец перестанет ворочаться на своем диване. Только после этого он приступил к осуществлению задуманного. Пол под паркетом оказался необычайно твердым, и на то, чтобы прорыть подземный ход, ушел почти весь остаток ночи. К тому же он ошибся в расчетах, и вышел не где-нибудь за углом, в укромном месте, глухой ночью, как планировал, а прямо среди бела дня, на центральной площади, напротив здания суда. Вдобавок оказалось, что, согласно новому закону, сроки давности по его статье существенно продлены. Его портреты по-прежнему висели повсеместно, так что опознать его ни для кого ни составило труда, и ему сразу же вручили повестку.
После этого Чемодасе ничего не оставалось, как снова удариться в бега. К счастью, в этот день в суде было много дел, и ему сказали, чтобы он шел к себе домой и дожидался, когда его оповестят. Домой он, конечно, идти не собирался, но адрес, на всякий случай, дал неправильный, подумав при этом так: «Раньше ведь никогда не врал, а поведешься с Упендрой — еще и не тому научишься!»
После этого он, нарочно путая следы,[96] зашел в укромное место и оттуда стал рыть новый подкоп. На это раз ему повезло больше: по счастливой случайности, он очень скоро вышел на свой первый подземный ход. Таким образом, когда зазвонил будильник, он был уже на складе, и никто ничего не заподозрил.
«Трудяга! — подумал Упендра. — Мы спим, а он чуть свет — и уже на ногах». Только за завтраком он заметил неладное, почему и задал свой вопрос.
Не получив ответа, Упендра, чтобы унять тревогу, а заодно и скоротать время до вечерней прогулки, решил, как всегда, вздремнуть. Впоследствии он об этом пожалел.