В начале второго Кора выехала из гаража на зелёную лужайку перед домом. Красная тойота пикап уже много лет была её верной спутницей в ярких путешествиях по стране. Выруливая на трассу, Кора пришла к твердому решению: если и в этот раз модели не будет, то она откажется от заказа.
– К чёрту вас, – произнесла она вслух и надавила на педаль газа.
До Хоуп-сити тянулось сорок километров четырёхполосного шоссе. По обе стороны дороги стелилась зеленая равнина с далекой кромкой леса вдоль голубого горизонта. Кора гнала по второй обгонной полосе, выставив локоть в открытое окно. Локоны рыжих волос, собранные в короткий хвост, выбивались от потока встречного ветра на стекла больших солнцезащитных очков. Даже на самые важные встречи Кора одевалась, как беззаботный тинэйджер: потертые джинсы, кроссовки и цветная майка. Однако за рулем громоздкой тойоты она больше походила на состоятельную фермершу.
Хоуп-сити был маяком, символом новой жизни для всех тех, кто хотел начать все с чистого листа. Небоскребные кварталы центра окружали кирпично-серые окраины трущоб, которые тянулись на десятки километров вдоль широководной реки Лайм, огибавшей город, будто оборонительный ров замка, почти замкнутым кольцом.
Семь великих арочных мостов принимали путников с разных концов страны. От бедняцких захолустий к центру облик города менялся высотой построек. Бурокирпичные двенадцатиэтажки вместе с прилегающими заводами и бесчисленными пабами считались одними из самых старых зданий Хоуп-сити. Это было гетто рабочего класса, нищей богемы, алкоголиков и криминала. Люди, привыкшие к лимузинам, старались проезжать сомнительные кварталы быстро и с задраенными окнами.
Дальше, к центру, дома росли к небу, как по задумке остроумного архитектора. Превосходя по площади в несколько раз любой другой город мира, Хоуп-сити из иллюминатора авиалайнера напоминал гигантский термитник Африки. Городские территории с разным социальным статусом располагались, как концентрические круги на пестрой мишени. Иногда цвета смешивались, иногда прерывались, но общность архитектурного принципа всё же сохранялась. Многие улицы, вследствие этого, не имели конца и начала, что придавало им удивительное сходство с глубокими каньонами, стены которых выстроены зеркальными стройными башнями.
В урбанистических джунглях Хоуп-сити соседствовали жулики и святоши, мультимиллионеры и бомжи, безумные гении и отчаянные гуляки. Среди них, безусловно, встречали и те, кто жил в «золотом кадре». Напрасно Кора опасалась, что её дар погас. Она просто не знала, где искать.
Драгоценные алмазы, как правило, спрятаны от людских глаз в беспросветных толщах земли. Так и «золотые кадры» Коры Ипсвич пребывали в полной безвестности в одном из самых темных мест Хоуп-сити. Даже в последнюю очередь она не могла предположить, что люди, которые так тесно войдут в её судьбу, живут в кварталах Форестери, в обители нищеты и преступности.
Очевидно для того, чтобы оказаться жителем улицы Кракен – главной улицы кварталов Форестери – необходимо было иметь какую-то социальную болезнь. Именно такое впечатление производила узкая длинная улица, состоящая из многоквартирных кирпичных домов цвета запекшейся крови.
У западных границ Форестери дымил химический завод по производству вторичных нефтепродуктов. На другом конце квартала смердила фабрика по переработке рыбы. Постояльцы старинных высоток в своём большинстве вкалывали на этих вонючих производствах с утра до ночи. После работы все запирались в каменных норах с квадратными окнами, надирались пива под включенный телек и ложились без сил спать. Ночью на улицу выходили двуногие гиены – охотники за пьяным кошельком. Разбитые фонари на улице Кракен никогда не горели. После заката воцарялся такой мрак, что дьявол позавидует. Свет в домах после полуночи был здесь явлением исключительным. Лишь два окна на улице Кракен горели каждую ночь, часто – до первых проблесков рассвета.
Боб не страдал бессонницей. По ночам он рисовал комиксы. Склонность творца обнаружилась в нём ещё в третьем классы начальной школы. С возрастом увлечение не только не прошло, но развилось в настоящую манию. Реальность со временем стала для него лишь тенью. Истинные страсти кипели на разрисованных страницах выдуманных историй.
Сам факт того, что за шесть лет он так и не съехал с улицы Кракен, говорил о том, что художества его оставались миру неизвестными. Боб носил большие очки, перевязанные посерёдке синей изолентой, а его немытые черные волосы напоминали замёрзшие в декабре кусты крыжовника. Видимо так и должен выглядеть человек, живущий в собственных мыслях.
Однако идеи и сюжеты, сами по себе, не могли прокормить Боба, поэтому ему приходилось искать случайный заработок. В дневное время он работал, где придётся: и грузчиком в доках Лайма и мойщиком машин на окраинах и дворником в городском парке.
Но ночью Боб творил.