— Он спятил, — покачал головой Фридрих.
— Скорее всего, обнаружил, что плащаница подделана мастером Дисмасом. Этим и объясняются речи о святотатстве и кощунстве. Непонятно только, почему он считает, что в этом замешаны вы.
Фридрих смотрел на письмо:
— Тут какая-то уловка. Хитроумный ход, чтобы взять верх в деле Лютера.
— Возможно. Но логика туманная. На мой взгляд.
— Как бы там ни было, — вздохнул Фридрих, — он заполучил Дисмаса.
— Боюсь, что так.
— Вы упоминали о какой-то новой пытке…
Спалатин кивнул.
— И?
— Это так называемая марионетка. Применяется двумя… двумя способами…
— Да рассказывайте же, Георг!
— Уши, ладони и ступни прокалывают крючьями. Жертву подвешивают. И дергают за веревки. Отсюда и название. Этой пытке намеревались подвергнуть Бернгардта, нюрнбергского мошенника. Она пользуется успехом у публики: казнь растягивается на сутки.
Лицо Фридриха исказила гримаса омерзения.
— Когда было отправлено письмо?
— Пятого дня.
— О господи!
— Дисмас — выносливый малый. Вы же помните, он из райзляуферов.
— Висеть на крючьях — это не сражаться, Георг. Он поступил скверно, но я не желаю оставлять его Альбрехтовым инквизиторам на расправу. Вам следует поторопиться. Вы готовы?
Спалатин кивнул.
— Предложите все, что посчитаете необходимым. Выясните, почему Альбрехт полагает, что мы причастны к этой… напасти.
Спалатин поклонился и направился к дверям.
— Георг?
— Да, ваша милость?
— Вызволите Дисмаса во что бы то ни стало. Я ему сам шею сверну.
В майнцском кардинальском дворце Спалатина проводили в приемную. Тело ныло от сумасшедшей скачки. Он невольно скрипел зубами, ковыляя по каменному полу. Не желая выдавать свою слабость, Спалатин с усилием выпрямился, расправил плечи и переступил порог приемной. Ему тут же пришлось склониться, чтобы облобызать подставленный перстень, и позвоночник будто проткнули раскаленным прутом.
— Ваше высоко… преосвященство.
— Вам нездоровится, мастер Спалатин?
— Возраст, ваше высокопреосвященство.
— Судя по всему, дорога была не из легких.
— Курфюрст наказывал передать вам заверения в братской любви. Он в высшей степени удручен и встревожен вашими, если мне будет позволено так выразится, ошеломляющими заявлениями.
— С вашего позволения, мы глубоко опечалены нашим некогда возлюбленным братом.
— Ваша эпистола не оставляет в этом сомнений. Мой господин приказал выяснить причину, по которой ваше высокопреосвященство полагает курфюрста сопричастным какому бы то ни было вменяемому деянию.
— Мастер Спалатин, давайте не станем разыгрывать невинность, — фыркнул кардинал и дал знак монсеньору.
Тот достал из ларца сложенный отрез льна и без лишних церемоний разостлал его на длинном столе с поспешностью лавочника, показывающего третьесортный товар.
«
— Да будет вам, — сказал Альбрехт. — Мы же с вами знаем, что в этом нет нужды.
Спалатин вглядывался в восхитительное изображение, затылком чувствуя пристальный взгляд Альбрехта.
— Великолепная вещь. Мои поздравления вашему высокопреосвященству.
— Мы бесконечно польщены вашим одобрением. Скажите, не кажется ли вам, что правая длань Господня особенно удалась?
Спалатин пригляделся. Сначала он ничего не заметил, но потом увидел рубиновый перстень в пасти… Господь всемогущий! Подпись Кранаха? Да что это все… Он перевел взгляд на Альбрехта:
— Даже не знаю, что сказать, ваше высокопреосвященство.
— Вам знакома эмблема придворного живописца Кранаха?
— Да. И тем не менее…
Альбрехт стукнул пальцем по тронному подлокотнику:
— Нам не до шуток, мастер Спалатин. Будьте очень осторожны: не ровен час под вами разверзнется твердь, и вас подвесят в наших казематах, рядом с вашим приятелем-заговорщиком.
