– Уж не она ли пляшет там, на площади? Подойдите-ка сюда и посмотрите, прекрасный кузен Феб.
В этом кротком приглашении подойти к ней, а равно и в том, что она назвала его по имени, сквозило тайное желание примирения. Капитан Феб де Шатопер (ибо именно его с самого начала этой главы видит перед собой читатель) медленно направился к балкону.
– Поглядите на малютку, что пляшет там, в кругу, – обратилась к нему Флёр-де-Лис, нежно тронув его за плечо. – Не ваша ли это цыганочка?
Феб взглянул и ответил:
– Да, я узнаю ее по козочке.
– Ах! В самом деле, какая прелестная козочка! – восторженно всплеснув руками, воскликнула Амлота.
– А что, ее рожки и правда золотые? – спросила Беранжера.
Не вставая с кресла, г-жа Алоиза спросила:
– Не из тех ли она цыганок, что в прошлом году пришли в Париж через Жибарские ворота?
– Матушка, – кротко заметила Флёр-де-Лис, – ныне эти ворота называются Адскими воротами.
Девица Гонделорье хорошо знала, до какой степени коробили капитана устаревшие выражения ее матери. И действительно, он начал уже посмеиваться, повторяя сквозь зубы: «Жибарские ворота, Жибарские ворота! Скоро опять дело дойдет до короля Карла Шестого!»
– Крестная! – воскликнула Беранжера, живые глазки которой вдруг остановились на верхушке башни Собора Парижской Богоматери. – Что это за черный человек там, наверху?
Все взглянули вверх. Там действительно стоял какой-то человек, облокотившись на верхнюю балюстраду северной башни, выходившей на Гревскую площадь. Это был священник. Можно было ясно различить его одеяние и его лицо. Он стоял застывший, словно статуя, подперев подбородок рукой. Его пристальный взгляд был прикован к площади.
В своей неподвижности он напоминал коршуна, который приметил воробьиное гнездо и всматривается в него.
– Это архидьякон Жозасский, – сказала Флёр-де-Лис.
– У вас очень острое зрение, если вы отсюда узнали его! – заметила Гайльфонтен.
– Как он глядит на маленькую плясунью! – сказала Диана де Кристейль.
– Горе цыганке! – произнесла Флёр-де-Лис. – Он терпеть не может это племя.
– Очень жаль, если это так, – заметила Амлота де Монмишель, – она чудесно пляшет.
– Прекрасный кузен Феб, – сказала внезапно Флёр-де-Лис, – вам эта цыганочка знакома. Сделайте ей знак, чтобы она пришла сюда. Это нас позабавит.
– О да! – воскликнули все девушки, захлопав в ладоши.
– Но это безумие, – ответил Феб. – Она, по всей вероятности, забыла меня, а я даже не знаю, как ее зовут. Но раз вам это угодно, сударыни, я все же попытаюсь. – И, перегнувшись через перила балкона, он крикнул: – Эй, малютка!
Плясунья как раз в эту минуту опустила бубен. Она обернулась в ту сторону, откуда послышался оклик, ее сверкающий взор остановился на Фебе, и она вдруг замерла на месте.
– Эй, малютка! – повторил капитан и поманил ее рукой.
Цыганка еще раз взглянула на него, затем так зарделась, словно в лицо ей пахнуло огнем, и, взяв свой бубен под мышку, медленной поступью, неуверенно, с помутившимся взглядом птички, поддавшейся чарам змеи, направилась сквозь толпу изумленных зрителей к двери дома, откуда ее звал Феб.
Мгновение спустя ковровая портьера приподнялась и на пороге появилась цыганка, раскрасневшаяся, смущенная, запыхавшаяся, потупив свои большие глаза, не осмеливаясь ступить ни шагу дальше.
Беранжера захлопала в ладоши.
Цыганка продолжала неподвижно стоять на пороге. Ее появление оказало на молодых девушек странное действие. Несомненно, что всеми ими владело смутное и бессознательное желание пленить красивого офицера, что мишенью их кокетства был его блестящий мундир и что, с тех пор как он был среди них, между ними началось тайное, глухое, едва сознаваемое ими соперничество, которое тем не менее ежеминутно сказывалось в их жестах и речах. Все они были одинаково красивы и потому сражались равным оружием; каждая из них могла надеяться на победу. Цыганка сразу нарушила это равновесие. Девушка отличалась такой поразительной красотой, что в ту минуту, когда она показалась на пороге, комнату словно озарило какое-то сияние. В этой тесной гостиной, в темной раме панелей и обоев она была несомненно прекраснее и блистательнее, чем на площади. Она была словно факел, внесенный со света во мрак. Знатные девицы были невольно ослеплены. Каждая из них почувствовала себя уязвленной, и потому они без всякого предварительного сговора между собой (да простится нам это выражение!) тотчас же переменили фронт. Они отлично понимали друг друга. Инстинкт объединяет женщин гораздо быстрее, нежели разум – мужчин. Перед ними появился противник; это почувствовали все и сразу сплотились. Капли вина достаточно, чтобы окрасить целый стакан воды; чтобы испортить настроение целому собранию хорошеньких женщин, достаточно появления более красивой, в особенности если в их обществе всего лишь один мужчина.
Поэтому прием, оказанный цыганке, был удивительно холоден. Оглядев ее сверху донизу, они посмотрели друг на друга, и этим все было сказано! Все было понято без слов. Между тем молодая девушка ждала, что с ней заговорят, и была до того смущена, что не смела поднять ресниц.
