Капитан первый нарушил молчание.
– Честное слово, – проговорил он своим самоуверенным и пошловатым тоном, – вот очаровательное создание! Что вы скажете, прелестная кузина?
Это замечание, которое более деликатный поклонник сделал бы вполголоса, не могло способствовать тому, чтобы рассеять женскую ревность, насторожившуюся при появлении цыганки.
Флёр-де-Лис, с гримаской притворного пренебрежения, ответила капитану:
– Недурна!
Остальные перешептывались.
Наконец г-жа Алоиза, не менее встревоженная, чем другие, если не за себя, то за свою дочь, сказала:
– Подойди-ка поближе, малютка.
– Подойди поближе, малютка! – с комической важностью повторила Беранжера, едва доходившая цыганке до пояса.
Цыганка приблизилась к знатной даме.
– Прелестное дитя, – сделав в свою очередь несколько шагов ей навстречу, напыщенно произнес капитан, – не знаю, удостоюсь ли я высокого счастья быть узнанным вами…
Она прервала его, улыбнувшись ему и подняв на него взгляд, полный глубокой нежности.
– О да! – ответила она.
– У нее хорошая память, – заметила Флёр-де-Лис.
– Однако как вы быстро убежали в тот вечер, – продолжал Феб. – Разве я вас напугал?
– О нет! – ответила цыганка.
В том, как было произнесено это «о нет!» вслед за этим «о да!», был какой-то особенный оттенок, который задел Флёр-де-Лис.
– Вы вместо себя, моя прелесть, оставили мне какого-то угрюмого чудака, горбатого и кривого, кажется звонаря архиепископа, – продолжал капитан, язык которого тотчас же развязался в разговоре с уличной девчонкой. – Мне сказали, что он побочный сын какого-то архидьякона, а по природе своей – сам дьявол. У него потешное имя: его зовут не то «Великая пятница», не то «Вербное воскресенье», не то «Масленица», право, не помню. Одним словом, название большого праздника! И он имел смелость вас похитить, словно вы созданы для пономарей! Это уж слишком! Черт возьми, что от вас было нужно этому нетопырю? А, скажите?
– Не знаю, – ответила она.
– Какова дерзость! Какой-то звонарь похищает девушку, точно какой-нибудь виконт! Деревенский браконьер в погоне за дворянской дичью! Это неслыханно! Впрочем, он за это дорого поплатился. Мэтр Пьера́ Тортерю – самый крутой из конюхов, чистящих скребницей шкуру мошенников, и я могу вам сообщить, если только это вам доставит удовольствие, что он очень ловко обработал спину вашего звонаря.
– Бедняга! – произнесла цыганка, в памяти которой эти слова воскресили сцену у позорного столба.
Капитан громко расхохотался.
– Ах, черт подери! Тут сожаление так же уместно, как перо в заду у свиньи. Пусть я буду брюхат, как папа, если… – Но тут он спохватился: – Простите, сударыни, я, кажется, сморозил какую-то глупость?
– Фи, сударь! – сказала Гайльфонтен.
– Он говорит языком этой особы! – заметила вполголоса Флёр-де-Лис, досада которой возрастала с каждой минутой. Эта досада отнюдь не уменьшилась, когда она заметила, что капитан, в восторге от цыганки, а еще больше от самого себя, повернулся на каблуках и с грубой простодушной солдатской любезностью повторил:
– Клянусь душой, прехорошенькая девчонка!
– Но в довольно диком наряде, – обнажая в улыбке свои прелестные зубы, сказала Диана де Крестейль.
Это замечание было лучом света для остальных. Оно обнаружило слабое место цыганки. Бессильные уязвить ее красоту, они набросились на ее одежду.
– Что это тебе вздумалось, моя милая, – сказала Амлота де Монмишель, – шататься по улицам без шемизетки и косынки?
– А юбчонка такая короткая, что просто ужас! – добавила Гайльфонтен.
– За ваш золоченый пояс, милочка, – довольно кисло проговорила Флёр-де-Лис, – вас может забрать городская стража.
– Малютка, малютка, – присовокупила с жесткой усмешкой Кристейль, – если бы ты пристойным образом прикрыла плечи рукавами, они не загорели бы так на солнце.
Эти красавицы-девушки с их ядовитыми и злыми язычками, извивающиеся, скользящие, суетящиеся вокруг уличной плясуньи, представляли собою зрелище, достойное более тонкого ценителя, чем Феб. Эти грациозные создания были бесчеловечны. Со злорадством они разбирали ее убогий и причудливый наряд из блесток и мишуры. Смешкам, издевкам, унижениям не было конца. Градом сыпались на цыганку язвительные насмешки, выражения высокомерного доброжелательства и злобные взгляды. Их можно было принять за молодых римских патрицианок, для забавы втыкающих в грудь красивой невольницы золотые булавки. Они напоминали изящных борзых на охоте: раздув ноздри, сверкая глазами, кружатся они вокруг бедной лесной лани, разорвать которую им запрещает строгий взгляд господина.
Да и что собой представляла жалкая уличная плясунья рядом с этими знатными девушками? Они нисколько не считались с ее присутствием и вслух говорили о ней, как о чем-то неопрятном, ничтожном, хотя и довольно красивом.
