Золотого века. Некоторые черты роднят этот сад с «адом» (ср.: «всё тот же ад, но только рай» — «Душа не занимает места…» и «Сонет ко дню воскрешения Михнова Евгения»). Но зато в нем еще вполне свежа «память о рае», позволяющая оживлять его в собственном воображении («в рай допущенный заочно, я летал в него во сне»). Лирическому сознанию поэта совсем не чужды переживания плоти, и уже не помимо, не вопреки им, а с их помощью индивид представляет свой обратный путь на небеса.
Созданный воображением жителя северной страны, пейзаж Аронзона и по внешнему облику отличается от традиционно вечнозеленых «райских кущ»: весьма нередкий его компонент — снег. Холод снега, несомненно, ассоциируется с господствующим на небесах морозом (см. «Видение Аронзона»). Сверкание снега на солнце напоминает ослепительный свет, исходящий от небесных предметов («Но свет такой, что ничего не видно»; «И я вышел на снег 〈…〉 и улыбнулся улыбкой внутри другой: какое небо! свет какой!»). Белизна снега перекликается с «белым полем», изобразительным аналогом молчания, небытия («Там в немых зеркалах, одинаковых снежным покоем»). Поэтому не случайно в поэзии Аронзона снег связывается со смертью («Я вышел на снег и узнал то, что люди узнаю́т только после их смерти» — «Запись бесед», VI). Сюда можно добавить и известные представления о зиме как о мертвой природе, но сейчас нас интересует другое: небытие в творчестве Аронзона подвергается многостороннему поэтическому освоению, в том числе в образе «первосада». Присущее Аронзону стремление дойти до первоистоков (см., например, запись в зап. кн. № 5 за 1967 год: «Что было до небытия? До донебытия? До додонебытия? До дододонебытия?» — или строку из «Забытого сонета»: «Я из добытия перетащу в сонет») находит свое приложение и к природе: природа в его поэтическом мире — это «первоприрода», сад — это «первосад».
Человек в этом саду одинок («Здесь я царствую, здесь я один» в стихотворении «Павловск»; «Двуречье одиночества и одиночества» в «Записи бесед», I), и одиночество с ним делит только его Ева («Ева моя», — называет поэт жену), причем отношение к спутнице сопряжено с предчувствием смерти, вчувствованием в смерть как в нечто предшествующее жизни, бытию. Тонкое наблюдение принадлежит Е. Шварц, предположившей у лирического героя «Двух одинаковых сонетов» скрытое желание блаженной смерти для своей возлюбленной: это настойчивое «усни, пусть всё уснёт», «любовь моя, спи, золотко моё»…[48] Можно также обратить внимание на связь двух частей цикла «На небе молодые небеса…»: если вторая его часть заканчивается строками «От тех небес не отрывая глаз, любуясь ими, я смотрел на вас!», то первая — «Напротив звёзд, лицом к небытию, обняв себя, я медленно стою».
Таким образом, в восхищении поэта своей избранницей, в эстетизации ее образа присутствует мотив смерти, а пребывание человека в мире, созданном фантазией поэта, в ощутимой мере связано с причастностью земному небытию. И разве нельзя в таком случае предположить, что смерть могла казаться Аронзону своего рода ключом, позволяющим войти в пространство фантастической действительности, актом инверсии, реализующим воображаемую гибель, а заодно и превращающим фантастический мир в реальный? Именно такой вопрос задают — не настаивая, не утверждая, а лишь распахивая створки предположения — сторонники одной из гипотез о судьбе поэта.
Приверженцы другой версии гибели Аронзона рассуждают примерно следующим образом. В любой сфере деятельности совершенство, по самому определению, завершает процесс развития. Аронзон достиг соответствующей ступени, до дна исчерпав возможности своей поэтики, и честность художника перед самим собой не позволила продолжать дальнейшее существование (ср. неизданный сонет «Всяческие размышления»: «И знаю я, что я во всём недолог и что умру, когда исчезнет слово»). То есть поэт умер потому, что «исписался». Оценку Основательности и допустимости такой трактовки мы оставляем на суд читателя. Известно, что поэты нередко вступают в конфликт с окружением и самими собой. Законы поэтического мира, разумеется, неприложимы к миру реальному, и художник начинает ощущать мучительное раздвоение. Странная ситуация: ему как индивиду вроде бы дано победить гнет реальности, став демиургом созданного им мира, но этот выход оборачивается ловушкой: чем глубже он погружается в творчество, тем острее и неразрешимей его конфликт с реальным существованием.
В одном из последних стихотворений Аронзона — «Как хорошо в покинутых местах!..» — выражено обостренно трагическое ощущение кризисности собственного пути. Расширенная редакция стихотворения дышит прямым предсказанием готовящейся развязки; краткому варианту присуще замкнутое в себе, «последнее» совершенство, в котором лирическому герою места уже нет.
