— Вот, — сказал дядя, — любая участь не интересует меня, ибо ни в памяти, ни в воображении не найти сносного состояния, а бульварный вопрос, что мне приятнее, тишина или музыка, решился в пользу тишины.
Стирательная резинка вечности, слепой дозор, наделённый густоглазием, а также карманный зверинец: слоники, жирафчики, носороги-лилипуты, верблюдики — все до одного карликовые карлики, или пейзаж с грудной луной, так что в конце концов я принял (поймал) себя за летучую мышь: красавица, богиня, ангел мой, я и устье и исток, я и устье и исток!
Чем дольше я смотрел на это что, тем тише мне становилось.
Передо мной столько интонаций того, что я хочу сказать, что я, не зная, какую из них выбрать, — молчу.
Дядя был хронически несчастным человеком.
Мёд человечества: кувшин со множеством не нужных ему ручек, океан старцев в утробе времени, скачки ночных чудовищ.
Мы шли Невой мимо очаровательного (несмотря на мороз) её пейзажа.
Смерть самое лучшее.
— Наконец-то конец, — буркнул дядя, — снег-с идёт.
Шёл снег-с.
Дядя попросил меня — я не отказался.
Одно — довольно продолжительное время — я был так счастлив, что прямо-таки чувствовал, что мы уже прошли через Страшный Суд и теперь живём по его решениям: одним — рай, другим — не рай, каждому дана жизнь такая, какую он заслужил предыдущей. Потому как я тогда был удачлив во всём (потом эти удачи выглядели уже не ими) и вокруг был Гурзуф с гранатами, персиками и морем, то я предполагал, что предыдущая жизнь моя была (хоть временами) угодной Богу.
Если бы и сам я, и люди показывали на меня: Орфей! я бы пошёл в жаркие страны есть их плоды, их мясо, курить траву и цветы (моя невеста Rita мне бы их собирала). Но я не люблю таких людей, как я.
— Где же хоть что-нибудь? — сказал дядя.
Знаете ли вы последнее, что сказал дядя: «Качели оборвались: — перетёрлись верёвки».
Ещё не август. Но уже.
Неодиночество
Не написать ли мне кипу предсмертных записок — такой жанр?
Творчество было бы неплохим времяпрепровождением (как и секс-любовь), если бы не метафизическое, бытовое и социальное отчаяние.
Тут же:
Не напомнить ли моему шефу для его душеспасения, что Герман сошёл с ума, лежит в Обуховской больнице и до сих пор бормочет необыкновенно скоро:
Ну его на хуй, моего шефа!
Так и не предпочесть мне: творчество или нетворчество, трезвость или нетрезвость, мудрость или не она.
Всё на фоне скуки. Как я сказал когда-то: но подо всё подстелена тоска, а Тютчев сказал: «День прожит, ну и слава Богу».
А если вспомнить, что говорил Гоголь? А Пушкин?
А какие прекрасные стихи писал Анакреонт, вернее, какие прекрасные стихи Анакреонта я читал.
«Пью, опершись на копьё»,
— написал Антиох.
Ты глуп, дурак, хотя бы потому, что не прожил жизнь такую же, как я (или подле).
«Неправый суд, а более всего насмешки недостойных над достойными» — Гамлет.
«Есть многое на свете, друг Гораций, что не понятно даже мудрецам».
Нет воды, но и нет жажды.
