И князь обнимает жену горячо, Целует у бедной голубки, Целует стократно, еще и еще, И щечки, и глазки, и губки. "Прощай навсегда, дорогая жена!" — "Прощай, мой хороший!" — смеется она, Не зная предсмертной печали… Но вдруг молотки застучали. И вот до колен заложили ее, А все Гойковица смеется, И верить не хочет в несчастье свое, Стоит, как овечка, не бьется. До пояса плотники бревна кладут, Тяжелые камни княгиню гнетут. Тогда поняла Гойковица, Что сделала с нею царица. Не стонет кукушка средь горных вершин, Не крик раздается орлиный, То плачет княгиня: "Спаси, Вукашин, Мой царь, повелитель единый! Здесь душно, здесь страшно в холодной стене… Князь Гойко! Скорее на помощь к жене!" Стена подымается выше, А вопли все тише и тише. И зодчему Раде она говорит: "Оставь небольшое оконце, Чтоб видеть могла я, как в небе горит Прекрасное сербское солнце. Я буду смотреть на поля и луга И землю родную стеречь от врага, Увижу, хотя на минутку, И милого сына-малютку". И слезно она умоляет людей: — "Прошу вас, жестокие люди, Оставить оконце для белых грудей И вынуть две белые груди: Пусть будет питаться от дяди тайком, Сынок мой Иова родным молоком!" И Рада, придя в умиленье, Исполнил ее повеленье. Неделю в стене Гойковица жила И грудью младенца питала; В восьмые же сутки она умерла И грустно пред смертью шептала: "Сынок мой Иова! Навеки прости, За мать Вукашину-убийце не мсти! Как сладко мне быть, умирая, Защитницей сербского края!"
5 мая 1876
<p>Немецкая поэзия</p><p>СТАРОЕ И МОЛОДОЕ</p><p>(Из Г. Гервега)</p>
