– Но, Сисси, ты выкуривала, насколько я помню, с полпачки в день…
– Меньше.
– Это же три пачки в неделю. Я прав: три пачки в неделю?
– Две-три, да.
– Какое это имеет отношение к делу? – спросил Густав.
– Подожди, – ответил Мартин, – То есть ты курила две-три пачки в неделю, сколько я тебя знаю, а это полтора года, и, вероятно, до этого тоже.
– Всё верно.
– И ты выкуривала эти две-три пачки в неделю с большим удовольствием и, насколько я знаю, без чувства вины и ощущения, что ты совершаешь что-то, по сути, вредное для здоровья.
– Совершенно справедливо, – ответила Сесилия.
– И в один прекрасный день,
– Именно. К чему ты клонишь?
На несколько мгновений за столом стало тихо. Мартин забыл, в чём он считал себя правым. Чтобы скрыть растерянность, он закурил:
– Я не понимаю, что опасного в
Сесилия пожала плечами:
– Просто одна сигарета – это в любом случае сигарета.
– То есть раньше ты курила и при этом могла бегать.
– Да.
– Всё это немного, да, немного…
– Немного что?
– Немного преувеличение. Просто взять и бросить.
– Почему тебя выводит из себя то, что я хочу бросить курить?
– А ты бросила? Когда ты курила в последний раз?
– В прошлое воскресенье.
– Это, – Мартин молча считал, – пять дней назад. Пять дней! Ты снова начнёшь.
– Но, чёрт, я сама лучше знаю, бросила я курить или нет, – сорвалась Сесилия.
– Конечно, – ответил он. – Разумеется.
– Давайте поговорим о чём-нибудь другом, – предложил Густав.
– Даю тебе неделю, – сказал Мартин.
– О господи, – произнесла Сесилия.
Периодически он подкалывал её насчёт курения тайком. Из гордости, думал он, из гордости и упрямства она не желает признаваться в этой маленькой человеческой слабости. Само собой, он ничего не сказал бы, пойди она на попятную. Он бы просто всё отпустил. А с её стороны ребячество – так твёрдо стоять на том, что после той сигареты, которую она официально объявила последней, она ни разу не сделала ни одной затяжки. Это было так по-детски упрямо, что он не мог удержаться и слегка её подначивал. Он делал это любя и с юмором. Но она, похоже, не понимала, что здесь смешного. Он предполагал, что её это даже злит, но она не повышала голос и не истерила. У неё портилось настроение, она замыкалась в себе, но он ни разу не увидел эпическое шоу, которое, бывало, устраивала Бритта с её вагнеровским сопрано, – и поэтому не чувствовал в происходящем ничего настораживающего.
Однажды – за пару недель до его отъезда в Париж – Мартин спросил, как дела с абстиненцией. Дело было в его комнате в Майорне. Мартин паковал вещи, Сесилия сидела на кровати и читала газету.
– Ужасно сложно. – Голос Сесилии прозвучал совершенно искренне. – Особенно в последние дни. Все, с кем я встречаюсь, курят.
И тогда Мартин сказал, что ей было бы легче, если бы она действительно бросила, а не курила тайком ото всех. Сесилия посмотрела на него и вышла из комнаты. Мартин продолжил заниматься своим делом, а именно, сортировать разложенную на кровати одежду на две кучи: Париж и домой-на-Кунгсладугордсгатан. Он был уверен, что она сидит на кухне с хмурой миной и имеет на это право, хотя он всего лишь пошутил (ну, да, это не самая его удачная шутка), ладно, сейчас он выйдет и скажет «прости», но сначала хорошо бы собрать десять пар одинаковых носков.
Но когда Мартин вышел на кухню, Сесилии там не оказалось.
– Сисси! – крикнул он. Ответа не последовало. – Сесилия?
Он проверил туалет и гостиную. Даже в комнату Андерса заглянул. Вышел в прихожую и не обнаружил там ни её ботинок, ни куртки.
В голове всё перепуталось. Он вернулся в свою комнату. Сложил пару джинсов, снова направился на кухню. Выпил воды, сел. Встал. Взял телефон и набрал её номер, хотя из квартиры она ушла минут пять назад. Долгое время он просидел за столом, слушая, как исчезают безответные сигналы.
ЖУРНАЛИСТ: В то время вы много писали сами.
МАРТИН БЕРГ: Да, или нет. [
ЖУРНАЛИСТ: Как жилось молодому писателю в Париже?
МАРТИН БЕРГ: Разумеется, это очень стимулировало. В те времена можно было жить на весьма скромные деньги. Ты умел довольствоваться малым. У тебя было время писать. Ты общался с другими пишущими. Можно сказать, это была творческая среда. По-настоящему. Сейчас многое из этого утрачено. Но
Сгорбленная троица продиралась сквозь снежную жижу. Пер тащил чемодан, в котором лежали словари и твидовые пиджаки с кожаными заплатками на локтях, куда их пришила его мама, хотя оба рукава были целыми. Мартин вёз с собой портативную пишущую машинку. А багаж Густава исчерпывался яхтенным вещмешком и курткой с конверсионного армейского склада, которая, впрочем, была неплохо приспособлена для путешествия, набитая предметами первой необходимости (сигареты, фляга) и тем-что-могло-пригодиться (складной ножик, огрызки карандашей).
