Газетный заголовок гласил: ГУСТАВ БЕККЕР: ЖИЗНЬ ЧЕРНИЛАМИ И МАСЛОМ. На другой странице было чёрно-белое фото Густава. Он смотрел прямо в камеру с сигаретой во рту. Лицо исчерчено линиями, редеющие пряди волос торчат в разные стороны. Снимок сделан несколько лет назад британским фотографом, имя, напрочь вылетевшее у Мартина из головы, обнаружилось в газете, набранное мелким шрифтом, – Стефан Веллтон. В памяти Мартина всплыл Музей фотографии. У него там была выставка? Он знаменит? Галерист Густава настаивал на новых пресс-портретах, для чего вроде бы и пригласили известного Веллтона. У самого Густава фотографии вызвали смех.
– Но ты так выглядишь, – возражал Мартин. – Ну, может, не вылитый Шерлок Холмс, но сам дух схвачен. И поло ты иногда носишь. А ещё я помню берет.
– У меня никогда не было берета.
– Был в восьмидесятых.
– И в восьмидесятых у меня тоже не было берета.
Мартин тогда нашёл альбом, который составила Сесилия, пролистал его и предъявил фотодоказательство.
Сейчас Мартин пробежал глазами разворот. Художественный музей намерен устроить ретроспективу работ гётеборгского художника Густава Беккера (о том, что он много лет живёт в Стокгольме, не упоминалось). «Это большая честь для нас», – говорил директор музея. «Это одно из главных имён современного шведского искусства», – утверждал галерист Кей Джи Хаммарстен. Комментарий самого художника отсутствовал – связаться с ним журналисту не удалось, и пришлось довольствоваться беседой с пустозвоном Кей Джи.
– Чёрт, – произнёс Мартин, хотя рядом никого не было, Элис по-прежнему спал. Мартин вытащил мобильный, но Густав не ответил, на что Мартин, впрочем, и не рассчитывал. Потом набрал номер Ракели. После пятого сигнала она ответила сонным голосом.
– Ты знала, что у Густава будет ретроспектива? – спросил Мартин.
– Нет, – зевнула она. – А где?
– В Художественном музее. Похоже, это будет нечто довольно грандиозное. – Мартин про себя отметил, что его голос звучит возбуждённо и бодро.
В трубке раздался сначала шорох простыней, а потом снова голос Ракели, на этот раз более отчётливо:
– А сколько сейчас времени?
– Половина восьмого.
– Но сегодня же суббота.
– Ты уже видела «Гётеборг постен»?
– Я вчера была на вечеринке. Ловиса получила 2.0 [55] на экзамене. Мы это отмечали. А
Мартин заставил Ракель пообещать, что она прочтёт статью сейчас или потом, но когда он заговорил о двадцатипятилетнем юбилее, она сказала, что хочет ещё поспать.
– А как с немецкой книгой? – поспешил он спросить до того, как дочь повесит трубку.
Ракель молчала на несколько секунд дольше, чем нужно.
– Я правда занимаюсь этим… как его… – Голос зазвучал тише, как будто она отошла от телефона, но потом снова стал громким, – Франке. Филипом Франке. Ну и имя у немца. При случае предоставлю заключение психолога.
– Ты же понимаешь, что рано или поздно мне надо что-то ответить издательству. – Мартину казалось, что он говорит с ободряющей интонацией, но дочь лишь промямлила что-то по-немецки и закончила разговор.
Мартин вернулся к статье. Сигарета там, пожалуй, лишняя. Кому сегодня простят курение на фото? Да, только Густаву, пожалуй, и Кнаусгору.
Сам Мартин выкурил последнюю, как он поклялся, сигарету на рубеже тысячелетий в надежде, что символичность этого ритуала гарантирует его непреложность. (Это не сработало, но когда в следующем октябре он снова закурил, он чувствовал себя настолько жалким, что та сигарета за барной стойкой в Кларе [56] особого удовольствия ему не принесла.) После введения запрета на курение в общественных местах для некоторых пламенных никотиновых сердец, вроде их сотрудницы Санны, не расстающейся с «Лаки страйк» и зажигалкой, практично хранимой прямо в пачке, начались чёрные дни. Сам Мартин официально считал запрет идиотской идеей, говорил, что это изуродует рестораны и обесточит ночную жизнь. Это просто помпезный морализм. Люди прекрасно понимали, что поход в ресторан предполагал несколько часов пассивного курения, подумаешь,
Однако через несколько месяцев ему всё же пришлось признать, что бокал пива в «Пустервике» [57], не напоминавшем больше газовую камеру, был куда более освежающим. А потом Санна, заложив за губу порцию снюса, сообщила, что хочет бросить курить до того, как ей исполнится сорок. Виви и Шандор Лукас изменили своим «Мальборо лайтс» и «Кэмел» без фильтра в пользу йоги и Васалоппет [58] соответственно. Да и молодые, кажется, больше не рвались начать курить, как это было в семидесятые, предпочитая, впрочем, какую-нибудь другую гадость, скорее всего из интернета, но, по крайней мере, их лёгкие оставались чистыми и не содержали смол.
