Ш.: Почему я это говорю? Чтобы дать вам какие-то признаки, что этот разговор был.
Д.: Понятно.
Ш.: И мне Малкин говорит: «Поэзия Маяковского — это оппозиция Зиновьева»[1243]. Я говорю: «Кто это мог придумать?» Он мне сказал: «Это мнение партии». По-моему, тут ничего не могло быть, ничего не было. Он с Ленинградом не был связан. Но он говорил это очень определенно, и не знаю, для чего.
Д.: Самое странное, что оппозиция Зиновьева — это 25‐й год. 27‐й — уже объединенная троцкистско-зиновьевская, 28‐й — бухаринско-рыковская[1244], в 29‐м — уже вообще… В 30‐м — уже «Головокружение от успехов»[1245], уже Сталин, так что, так сказать, как будто это уже история. Но Малкин вам сказал такую вещь?
Ш.: Да. Я не помню, когда…
Д.: А вы давно ведь Малкина знали?
Ш.: Давно знал.
Д.: И вы были, вероятно, связаны, еще по дореволюционному прошлому?
Ш.: Нет.
Д.: Нет?
Ш.: Нет, я был знаком через…
Д.: Малкин ведь был… Малкин же вступил… был принят в РКП по рекомендации Ленина. Он эсер.
Ш.: Знаю. Но там история такая. Я эсером не был, особенно дореволюционным. Я с эсерами связался… на броневиках поехал[1246]. A видите какая штука: Малкин работал в «Межрабпомфильме», там, где… вот когда вы спросили: «Кто был? Почему для Лили был родной дом?» Там был Малкин. Что я думаю? Что Маяковскому позвонили из учреждения и ему сказали что-то такое, после чего он застрелился.
Д.: Ах, вот что? Ну, что могли еще раз сказать относительно Яковлевой? Что? Все уже было сказано… Что что-то не проходит?
Ш.: Это ерунда. Он же был мужчина. Сегодня не проходит — завтра пройдет. Понимаете, у всякого человека есть то, что называется «хвосты», «хвосты», когда столько раз меняется ориентация, люди, которых вы считаете сегодня ближайшим другом и опорой, а он, завтра вам говорят, что он враг номер один.
Д.: Кто-нибудь, скажем, арестован был в этот момент?
Ш.: Может быть. Понимаете…
Д.: Весной 30-го года шли аресты первые[1247]. Да… Понимаете, вашему предположению противоречит один факт: то, что записка написана двенадцатого, «что это не выход… (понимаете, на два дня раньше), это не выход, другим не советую, но у меня выходов нет»[1248]. Вот что значит: «У меня выходов нет»?
Ш.: Это… Что значит «другие»?
Д.: Как «другие»? Что?
Ш.: «Другим не советую».
Д.: А! «другим не советую». Ну, вообще, так сказать…
Ш.: Видите, написано письмо двенадцатого, но у меня впечатление, что у него было какое-то ощущение обреченности.
Д.: Вот это да. Безысходности.
Ш.: Безысходности. И срочной безысходности.
Д.: А вы не думаете, что его можно было бы в этот момент — как я всегда говорю публично, и так думал в молодости, не скрою, сейчас я немножко колеблюсь — что его можно было здесь поддержать, что он еще бы прожил…
Ш.: Конечно!
Д.: Мог… но недолго.
Ш.: Конечно. Понимаете, мало ли что… Горький стрелялся много раз, два раза стрелялся[1249], все стрелялись, понимаете. У нас же стреляются люди… Есть легенда, что Фадеев выстрелил в сердце два раза[1250].
<…>
Теперь вот, значит, такая история. Значит, чувство обреченности. С другой стороны — «товарищ правительство»[1251]. Значит, он считает себя связанным, он стоит на коммунистических позициях и как-то считает одновременно их виноватыми…
Д.: Из чего это вытекает?
Ш.: Потому что у него есть претензии.
Д.: «Товарищ правительство. Моя семья — это…» и так далее. «Если можешь, обеспечь им существование…»
Ш.: Да. Но, видите ли, он уходит с поста, он считает себя виноватым.
Д.: Он сдает вахту.
Ш.: Да.
Д.: Слушайте… А если… Можно понять вашу мысль так, что это немножко напоминает пушкинскую заботу о жене и детях, порученную Николаю?[1252]
Ш.: Да.
Д.: Так?
Ш.: Да-да. Понимаете, так: он отбывает… Он… Письмо очень мужественное.
Д.: Очень.
Ш.: Очень мужественное. Да. Дальше, оно написано так, чтобы отвести политические подозрения: «Любовная лодка разбилась о быт… перечень…»[1253] Он дает след, любовный след, понимаете.
Д.: Первое сообщение следователя вы помните в газетах?
Ш.: Нет.
Д.: «Первоначальное ознакомление с расследуемым делом позволяет сразу делать вывод, что самоубийство не связано с общественно-литературной деятельностью поэта и связано с чисто личными причинами»[1254].
Ш.: Ну, это так всегда и делают у нас. Такое же, когда умер Фадеев, написали, что он был пьяница[1255]. Так не принято писать про покойника.
Д.: Да.
Ш.: Так что это было принято с восторгом.
Д.: Что?
Ш.: То, что он написал, что «любовная лодка…», но в то же время никаких…
Д.: Его пять лет после смерти травили.
Ш.: Да.
Д.: Официально. До слов Сталина. Слова Сталина в этом смысле были огромным переломом.
Ш.: Да.
Д.: Значит, вы считаете, что инфракрасная часть спектра, общественная, безусловно присутствует.
Ш.: Присутствует.
Д.: Мне важно было хотя бы просто ваше мнение. Я об этом очень много думаю…
Ш.: Это мое убеждение.
Д.: Это убеждение? Понимаете, я думаю, что он умер… Он не перестал быть коммунистом…
