Д.: Ну а Маяковского о Есенине слышали какие-нибудь отзывы?
Ш.: Не помню. Не помню.
Д.: Не помните.
Ш.: Не знаю. Тут очень страшно придумать.
Д.: Да-да, конечно. Под таким нажимом можно что-нибудь и придумать, чтоб от меня отвязался. (
Ш.: Вы знаете, я почти всех знал.
Д.: Ведь это же все интересно.
Ш.: Кого я не знал? Ну, значит, я не был знаком с Куприным, я не был знаком с…
Д.: Бунина знали?
Ш.: Нет, нет.
Д.: Ну вообще, с горьковским этим непосредственно…
Ш.: Горького я знал очень хорошо.
Д.: Ну Горького самого… Ну о Горьком много писали. Вообще-то, конечно, не дописали.
Ш.: Совсем ничего не написали, совсем ничего.
Д.: Хотите, я вас как-нибудь о Горьком запишу?
Ш.: Нет.
Д.: Не хотите?
Ш.: Не хочу.
Д.: Я могу домой приехать.
Ш.: Очень несчастливый человек.
Д.: Да, трудно… Тоже трагическая по-своему судьба.
Ш.: Конечно.
Д.: Но ведь он большой художник?
Ш.: Большой человек.
Д.: Даже большой человек?
Ш.: Да.
Д.: Вот я в человеке не был уверен, а что он художник большой все-таки где-то, в лучших своих вещах, по-моему, это все-таки так. Хотя вы довольно сердито сказали о нем «по гамбургскому счету»[1298]. Я помню.
Ш.: Сейчас-то мы одни.
Д.: Да. Ну и вы до сих пор к Маяковскому… Вы не пересмотрели своего отношения к Маяковскому?
Ш.: Нет.
Д.: Вы до сих пор считаете его…
Ш.: Великим поэтом.
Д.: Поэтом XX века.
Ш.: Гораздо более крупным, чем Пастернак и Блок.
Д.: Даже так! Ну вот это, так сказать, целиком нас объединяет, потому что сегодня, сейчас очень многие смотрят на это иначе. Я это не пересматривал.
Ш.: Я люблю его и я люблю Мандельштама.
Д.: Много я люблю поэтов, но Маяковский — это что-то все-таки особое. Ну, большое вам спасибо, Виктор Борисович, хотя рукопожатия не записываются на магнитофон, но я специально говорю, чтобы это тоже записалось.
Беседу ведет В. В. Радзишевский[1299]
От собеседника
В тот раз я записывал Шкловского по просьбе Леонида Волкова-Ланнита. Он выпустил книгу «Вижу Маяковского» с фотографиями Маяковского (одного и в группах) и рассказами об этих фотографиях и хотел, чтобы Шкловский написал о его книге. Но Шкловский согласился только наговорить о ней.
И я отправился с диктофоном к Шкловскому в писательский дом на «Аэропорте».
Обычно дверь мне открывала Серафима Густавовна, в прошлом жена Владимира Нарбута и Николая Харджиева, в разговор не вмешивалась, но сидела, как на страже, у меня за левым плечом. Однако на этот раз, за год до смерти, дома ее, видимо, не было. Меня впустила женщина средних лет, провела через гостиную, указала на дверь спальни и поспешно, явно по делу, ушла дальше по коридору. «Наверно, на кухню», — подумал я.
В спальне, в дальнем углу, сбоку от раскрытого окна, спасаясь от июльской духоты, сидел, откинувшись в кресле, в белом вафельном белье Шкловский, шумно дышал и выглядел как вытащенная на берег глубоководная рыба. Зная, что он плохо слышит, я от двери прокричал:
— Виктор Борисович! Я от Волкова-Ланнита!
Может быть, он и не расслышал, но сориентировался и прерывисто прокричал в ответ:
— Будьте вы все прокляты! Как вы мне надоели!
Ошарашенный, я готов был тотчас рвануть обратно, но давешняя женщина вместе с пожилой напарницей, оттеснив меня, ринулись в спальню, с двух сторон подхватили старика и потащили в гостиную. И ему ничего не оставалось, как начать свой монолог.
Меня смущало, что Волков-Ланнит, отсидевший 18 лет и вернувшийся из лагерей с перебитым позвоночником, не побрезговал выпустить книги «Голоса, сохраненные на века: как записали и восстановили речи В. И. Ленина» (1960, 1966) и «Ленин в фотоискусстве» (1967, 1969).
