Сексом он занимался так же: полностью отдаваясь процессу, как будто в первый или в последний раз. У него были большие сильные руки, тяжелый твердый член и привычка кусать меня за загривок, кончая. Я бы очень хотел забыть об этом, но не мог, как ни пытался. Даже бился головой об стену, чтобы вызвать приступ, пока сестра меня не поймала и не надавала по ушам.
Потому что после потрясающего секса и нескольких часов разговоров проснулся я в номере совершенно один. Рядом на подушке лежала стопка купюр общей суммой превышающая мою трехмесячную зарплату, и тот самый платок, которым я накануне вытирал кровь, аккуратно сложенный, как будто в насмешку.
Сначала я подумал, что это какая-то шутка, потом разбросал деньги по номеру, разбил от злости дверцу шкафа, зеркало, туалетный столик – весь их номер разнес по камушку, даже подушки распотрошил так, чтобы перья летали! И только потом позвонил сестре.
Она примчалась через час, быстрая, как метеор. Моя сестра – классная.
Едва влетев в номер, она огляделась и тут же бросилась ко мне.
Опустилась на колени, взяла мое лицо в руки.
– Что случилось? Энди? Кто тебя побил?
Энди – это я, сестра всю жизнь меня так называла. Как будто мы в американском сериале, ей-Богу. Ее саму звали Люба. Не Любовь, не Любушка, не Любка, а обязательно Люба, иначе она даже не откликалась, максимум могла показать средний палец.
Она трясла меня и кричала до тех пор, пока я не выдавил, что меня никто не побил и вообще – ничего необычного не произошло. Только после этого она посмотрела мне за спину (я помню, там оставались презервативы и смазка), наверное, что-то поняла и просто обняла меня.
Мы так сидели довольно долго, пока она мурлыкала под нос нашу старую колыбельную. В голове постепенно прояснялось, я успокаивался. Какая-то магия. Иногда сам себе я казался собакой, зацикленной на одного-единственного дрессировщика – сестру. Только она могла меня успокоить, вытащить из самого тяжелого приступа, когда мир превращался в туман, как сейчас, когда я… когда я…
Я досадливо сжал зубы. Иногда я ненавижу свою дырявую голову. Когда сестра меня так успокаивала в последний раз? Из-за чего?
Ненавижу.
– Ну что случилось?
Люба отстранилась и внимательно посмотрела на меня. Я против воли улыбнулся. Если бы мне пришло в голову описывать ее внешность подробно (откуда такие мысли?..), понадобилось бы несколько страниц, и не факт, что в этом был бы какой-то смысл: дело в том, что моя сестра меняла внешность так часто, как некоторые меняют одежду.
Сейчас она носила длинные дреды, выкрашенные в зеленый цвет, и ярко-желтые линзы, накладное колечко на правой ноздре. Она обожала временные татуировки: например, сейчас на ее щеке красовалась переводная бабочка, а на тыльной стороне ладони – цветок. Одежда была под стать: кислотно-розовая футболка с длинными рукавами, зеленые кеды, желтая куртка. В общем, моя сестра могла быть кем угодно, но не невидимкой.
А еще она была очень умной, не то, что я. Работала на какую-то зарубежную фармацевтическую компанию, а в свободное время развлекалась написанием диссертации, что-то об ультразвуке и его влиянии на животные организмы.
– Когда-нибудь, ты вырастешь и изменишь мир, – утверждал я, а сестра в такие моменты фыркала:
– Мать твою, надеюсь, нет. Постучи по дереву!
Я был рад, что помню это. Часто конкретные слова, разговоры и события ускользали из памяти, оставалась только какая-то общая информация, смазанные образы, чувства, ощущения, картинки. Со временем, наверное, исчезали и они, потому что из своего детства я не помнил ровным счетом ничего. Какие-то эпизоды терялись у меня в мозгу совершенно непредсказуемо.
Глядя в рысьи глаза сестры, я замер.
А что, если я и про прошлую ночь забуду?
Немедленно захотелось все записать! Запомнить каждую черточку, каждое слово, но… черт! Черт-черт-черт! Я зажмурился, замычал и потянул себя за волосы. Я не помнил лица того, с кем провел ночь.
Неужели я так быстро начал забывать?
Я четко помнил ощущения, всем телом: нацелованной кожей, потянутыми в самых неожиданных местах мышцами, ликующими от радости костями. Даже разговоры наши помнил, почти все.
Сказанное хриплым удивленным голосом «да» я вообще никогда не забуду, потому что оно прозвучало в ответ на мое глупое: «Я бы хотел с тобой еще как-нибудь встретиться. Хотя нет. Я вообще не хотел бы расставаться». Я, как всегда, не особо думал о том, что болтаю и что делаю. Но, как ни странно, неуместным я себя не чувствовал. Я успел узнать о том, что этот мужчина хотел бы состариться где-нибудь Латинской Америке, «как наркобарон». А вот имени его спросить не удосужился.
Он был старше меня лет на двадцать, наверное. Очень взрослый, очень красивый. Такой зрелой красотой, когда в чертах отражаются ум, выдержка, строгость. Когда по наметившимся морщинам можно понять, что смеяться этот человек не любит, по жилистому сильному телу и точным резким движениям – что регулярно тренируется, причем не таскает железо, а дерется. Осанка выдавала в нем если не военного, то кого-то, кто долгое время им был.
