Ничего такого он не говорит — да у большинства мальчишек тетради выглядят как с помойки не только в школе, но и в универе. Но что-то в его интонации намекает, что это только вершина айсберга, показная картинка того, что на самом деле скрывалось за его «ужасными тетрадями». Что-то явно не предназначенное для наших с Мариной нежных ушей, обласканных родительской любовью и благами.
— А я когда-то нашла Анины тетрадки, — переключается Марина, прикрывая смех ладонью.
Я мысленно закатываю глаза, потому что крошки все равно валятся из ее рта, и над этой стороной ее поведения за столом нам еще работать и работать. Даже если это обычный семейный ужин дома, нет ни единого повода для свинства.
Да, я зануда.
Но пока я думаю над всем этим, Влад успевает наклонится к Марине и с заговорщицким видом интересуется:
— У нее там, наверное, были только двузначные баллы?
— Да, — инстинктивно задираю нос, потому что очень горжусь своими лучшими в школе отметками и кучей выигранных Олимпиад.
— Да у нее там одни сердечки, — громким шепотом сдает меня с потрохами Марина. — Она втрескалась в Дэна Арского и писала ему признания в любви.
Кусок запеченного баклажана становится у меня поперек горла, и Владу приходится прийти на выручку и похлопать меня по спине, пока я безуспешно пытаюсь справиться с кашлем.
— Что за Арский, Нимфетаминка, м-м-м? — В его голосе совершенно точно нет ни единого намека на то, спрашивает он это в шутку, чтобы увести подальше разговор от своем личном непростом детстве, или действительно интересуется моей подростковой влюбленностью. — Дергал тебя за косички? Носил сумку?
— Это певец, Влад, — быстро отвечает Марина. — Поет всякие ужасные ванильные песни. Если честно — кринж еще тот. Аня ему стихи писала.
— НЕ. СМЕЙ, — еле справившись с проклятым баклажаном, рычу я. — Я тебя прибью!
— Мелкая, я весь внимание! — наперекор мне требует Влад занимает демонстративно слушающую позу.
Марина занимает нарочито нелепую позу и, кривляя голос, декламирует:
— Ты мое солнце среди туч, ты самый мой любимый луч!
Отлично. Глубина моего стыда только что покорила новую отметку.
Влад пару раз моргает, видимо, переваривая эту чушь.
Марина наслаждается произведенным эффектом. Когда бы еще ей выдался шанс так щелкнуть меня по носу за вечные попытки контролировать ее уроки, постоянные напоминания чистить зубы утром и вечером и, конечно, наша война за ее право садиться за приставку только после других важных дел.
— Мне было двенадцать, — шиплю сквозь зубы. Да зачем мама вообще хранила мои тетради?! — У меня была вата в голове. Все девочки влюбляются в певцов, актеров, футболистов…
Мне страшно в эту минуту увидеть, что моя младшая сестра смотрит такими же влюбленными глазами на Влада, но, к счастью, она смотрит на меня и показывает язык, абсолютно довольная своей выходкой.
Я понимаю, что все это глупости, что в моем возрасте смешно стесняться девчоночьих фантазий и первой любви, но все равно с опаской поднимаю взгляд на Влада. В его глазах я и так странное ископаемое существо, целка-невидимка и все такое, добавлять к этому не очень соблазнительному образу дополнительные очки точно не хочется, особенно когда на горизонте маячит перспектива его отъезда к знойным итальянкам.
Но его взгляд буквально у меня на глазах темнеет, становится таким…
На ум кроме «развратным и соблазнительным» больше ничего не приходит.
— А тебе кто-то нравился в школе? — продолжает допрос Марина.
— Ну-у… — Он хмыкает. — Я был по уши втрескан в бургеры. Думал о них и днем, и ночью.
Улыбается, как будто это абсолютно обыденная вещь, когда мальчику-подросту снится еда.
Меня снова беспощадно жалит совесть.
Я ничего не знаю о детстве Грея, но не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы после всех этих «звоночков» не понять, что оно сильно отличалась от нашего с Мариной. Все, что есть у него сейчас — это тяжелый труд, а не свалившееся на голову родительское богатство.
Что он отдал Шубинскому?
И что отдаст Кузнецовой за возможность от нее освободится?
— Я все! Было очень вкусно, Ань!
Марина соскакивает со стула, хватает тетрадку и со словами: «Влад, ты обещал помочь мне завалить скорпиона!» уносится с кухни со скоростью света.
— Прости, что она задает так много вопросов, Грей.
— Я ходил в школу до десяти лет, — говорит он, но на этот раз без напускной беззаботности. — В обычную школу, где на меня шипели чьи-то перепуганные мамаши и бабки, воняющие сердечными каплями. Никому не нравится, когда в одном классе с их драгоценным тепличным цветочком, учится грязное цыганское отродье с полной головой вшей. Я был из тех, кого в школе не ждали, потому что все время был голодный и у меня противно урчал живот. Очень громко. Это, блядь, мешало сахарным деткам решать задачи по геометрии и писать сочинения на тему: «Как я провел самый лучший Новый год в своей самой лучше жизни».
Его голос ровный, без злости, и даже ругательства звучат не как обычно.