Итак, наши друзья предавались щедрым возлияниям, и когда остальное общество разошлось, а мосье Барбо принес …надцатую бутылку бордо, капеллан почувствовал прилив красноречия и властное желание проповедовать высокие нравственные принципы, а Гарри ощутил непреодолимую потребность поведать своему новому другу всю историю своей жизни и посвятить его во все тайны своей души. Заметьте это! Почему, ну почему должен человек сообщать вслух то, что больше всего занимает его благородные мысли, – и потому лишь, что он выпил на полпинты больше вина, чем обычно? Предположим, я совершил убийство (разумеется, за обедом у меня подают херес и шампанское), так неужели, когда за десертом будет откупорена третья бутылка бордо, я должен буду объявить об этом прискорбном обстоятельстве (дружеской мужской компании)? Безусловно вот этим-то и объясняется приверженность к жидкой кашке, о которой упоминалось несколько страниц назад.
– Я рад, что узнал, как вы вели себя с Катариной на самом деле, мистер Уорингтон. От всей души рад! – объявил пылкий Сэмпсон. – Ваш черед наливать. Вы показали, что можете противостоять злословию и не поддаться соблазну. Ах, любезный сэр! Не все люди столь счастливы! Что за превосходное вино! – И, допив рюмку, он добавил: – Какой же тост предложите вы теперь, любезный сэр?
– Здоровье мисс Фанни Маунтин из Виргинии, – сказал мистер Уорингтон, наливая вино, а его мысли унеслись за много тысяч миль домой.
– Наверное, одна из ваших американских побед? – заметил капеллан.
– Да нет, ей пошел только одиннадцатый год, а в Виргинии я никогда никаких побед не одерживал, мистер Сэмпсон, – ответил молодой человек.
– Вы истинный джентльмен, сэр, – целуя, вы молчите об этом.
– Я не целую и молчу. У нас в Виргинии, Сэмпсон, не в обычае губить девушек или проводить время в обществе потерянных женщин. Мы, виргинские джентльмены, чтим женщин и не ищем их позора, – вскричал Гарри, и вид у него при этом был очень гордый и красивый. – Та, чье имя я назвал, росла в нашей семье с младенчества, и я застрелю негодяя, который посмеет ее обидеть. Небом клянусь – застрелю!
– Ваши чувства делают вам честь. Позвольте пожать вашу руку. Я должен пожать вам руку, мистер Уорингтон, – вскричал восторженный капеллан. – И разрешите сказать вам, что это было самое искреннее, самое дружеское пожатие, а вовсе не попытка бедняка угодить богатому патрону. Нет! Такое вино уравнивает всех людей… да, всяк богат, пока оно не иссякло. И с этой бутылкой Том Сэмпсон не беднее вас с вашим княжеством.
– Так разопьем еще бутылочку злата, – сказал со смехом Гарри. – Encore du cachet jaune, mon bon Monsieur Barbeau! [322] – И мосье Барбо удалился в погреб.
– Еще бутылочку злата! Превосходно! А как чудесно вы говорите по-французски, мистер Гарри.
– Да, я хорошо говорю по-французски, – объявил Гарри. – Во всяком случае, мосье Барбо меня понимает.
– По-моему, вы все делаете хорошо. Вы преуспеваете во всем, за что ни возьметесь. Вот почему тут воображают, сэр, что вы завоевали сердца стольких женщин.
– Ну вот, опять вы про женщин! Сколько раз мне повторять, что мне не нравятся эти историйки про женщин! Черт меня подери, Сэмпсон, ну зачем им надо чернить репутацию джентльмена?
– Во всяком случае, сэр, одна такая женщина есть, если только глаза меня не обманывают! – воскликнул капеллан.
– О ком вы? – спросил Гарри, багрово краснея.
– Нет, имен я не называю. Не бедняку капеллану вмешиваться в дела тех, кто выше его, или проникать в их мысли.
– Мысли? Какие еще мысли, Сэмпсон?
– Мне казалось, что я замечал в Каслвуде у одной прелестной и знатной особы явные признаки сердечной склонности. Мне казалось, что некий благородный молодой джентльмен пылает страстью, но, может быть, я ошибся и смиренно прошу прощения.
– Ах, Сэмпсон, Сэмпсон! – перебил его юноша. – Я очень несчастен. Я давно хотел кому-нибудь довериться, попросить совета. Так, значит, вы знаете, что происходило… между мной и… Налейте мистеру Сэмпсону, мосье Барбо… и… и одной особой?
– Я наблюдал это весь прошлый месяц.
– Черт побери, сударь, вы признаетесь, что шпионили за мной? – гневно воскликнул Гарри.
– Шпионил? Но ведь вы ничего и не скрывали, мистер Уорингтон, а ее милость – тоже плохая обманщица. Вы все время были вместе. В беседках, в аллеях, в деревне, в коридорах замка – вы всегда находили предлог искать общества друг друга, а за вами наблюдало много глаз помимо моих.
– Боже милостивый! Так что же вы видели, Сэмпсон? – воскликнул юноша.
– О нет, сэр! О поцелуях следует молчать. Я готов снова это повторить, – объявил капеллан.
Молодой человек покраснел еще больше.
– Ах, Сэмпсон, – вскричал он, – могу ли я… могу ли я довериться вам?
– Любезнейший сэр! Милейший, великодушнейший юноша! Вы ведь знаете, что я готов пролить за вас кровь моего сердца! – восклицал капеллан, пожимая руку своего покровителя и возводя блестящие глаза к потолку.
– Ах, Сэмпсон, как я несчастен! Послушайте, я тут играю в карты и пью вино, но только для того, чтобы рассеяться. Признаюсь вам, что в Каслвуде между некой особой и мной что-то произошло.
