Капеллан присвистнул над рюмкой бордо.
– И от этого-то я и несчастен. Понимаете, если джентльмен дал слово, то, значит, он его дал и должен сдержать. Понимаете, я думал, что люблю ее, – да, и люблю очень сильно, потому что она милая, добрая, нежная и, кроме того, хорошенькая – настоящая красавица, но ведь вам известна разница в нашем возрасте, Сэмпсон. Подумайте, какая между нами разница в возрасте, Сэмпсон! Она не моложе моей матери!
– Которая вам этого никогда не простит.
– Я не позволю вмешиваться в мои дела! Ни госпоже Эсмонд, ни кому бы то ни было еще! – воскликнул Гарри. – Но понимаете, Сэмпсон, она, правда, немолода и… О, черт возьми! Зачем только тетушка сказала мне это!
– Но что?
– То, чего я не могу открыть никому, то, что причиняет мне невыносимые муки!
– Но не про… не про… – Капеллан припомнил интрижку ее милости с французским учителем танцев и кое-какие другие историйки, бросавшие некоторую тень на ее репутацию, но вовремя умолк. Выть может, он выпил слишком мало и вино еще не успело расположить его к полной откровенности, а может быть, слишком много, я минута душевного благородства осталась уже позади.
– Да-да! Они все фальшивые – все до одного! – возопил Гарри.
– Силы небесные, о чем это вы? – осведомился его друг.
– Вот о чем, сударь, вот о чем! – ответил Гарри, выбивая дробь на своих белоснежных зубах. – Я не знал этого, когда делал ей предложение. Клянусь, не знал! Как это ужасно, как ужасно! Сколько мучительных ночей провел я из-за этого, Сэмпсон. У моего милого дедушки были вставные челюсти – их ему изготовил один француз в Чарлстоне, – и мы подглядывали, как они скалились в стакане с водой, а когда он их вынимал изо рта, щеки у него сразу западали… Мне и в голову не приходило, что у нее тоже…
– Но что, сэр? – снова спросил капеллан.
– Черт побери, сударь! Разве вы не понимаете, что я говорю о зубах? сказал Гарри, стуча по столу.
– Но ведь их таких только два.
– А вам откуда это известно, сударь, черт побери? – в ярости осведомился молодой человек.
– Я… от ее горничной. Ей выбило два зуба камнем, который, кроме того, немного рассек губу, и их пришлось заменить.
– Ах, Сэмпсон! Неужели вы хотите сказать что они не все поддельные? воскликнул юноша.
– Всего два, сэр. Во всяком случае, так говорила Пегги, а она выболтала бы всю подноготную и об остальных тридцати – они такие же настоящие, как ваши собственные зубы, а у вас зубы прекрасные.
– А ее волосы, Сэмпсон, они тоже настоящие? – спросил молодой джентльмен.
– Они изумительны – это я могу подтвердить хоть под присягой. Ее милость может сидеть на них, а фигура у нее великолепна, казна белее снега, а сердце – добрейшее в мире, и я знаю…. то есть, я убежден, что оно полно вами, мистер Уорингтон.
– Ах, Сэмпсон! Пусть небо, пусть небо благословит вас! Какую тяжесть вы сняли с моей души этими… этими… ну, неважно! Ах, Сэм! Как счастлив… то есть… нет-нет, как я несчастлив! Она не моложе госпожи Эсмонд – черт побери, это так! Она не моложе моей матери! Неужели человек должен жениться на женщине, которая не моложе его матери? Это уж слишком, черт возьми! Да, слишком! – И тут, как ни прискорбно, Гарри Эсмонд-Уорингтон, эсквайр из Каслвуда в Виргинии, вдруг расплакался. Видите ли, блаженная черта была пройдена уже несколько рюмок тому назад.
– Так, значит, вы не хотите жениться на ней? – спросил капеллан.
– А вам-то что до этого, сударь? Я дал ей слово, а у Эсмонда – у виргинского Эсмонда, заметьте, мистер… как бишь вас?.. Сэмпсон… кроме его слова, нет ничего.
Мысль была, безусловно, благородной, но выразил ее Гарри несколько заплетающимся языком.
– Заметьте, я сказал «виргинский Эсмонд», – продолжал бедняга Гарри, назидательно поднимая палец. – Я не говорю о здешней младшей ветви. Я не говорю о Уилле, который надул меня с лошадью, – я ему переломаю все кости. Леди Мария тут ни при чем… да благословит ее бог! И да благословит бог вас, Сэмпсон! Вы заслуживаете, чтобы вас сделали епископом, старина!
– Я полагаю, вы обменивались письмами? – спросил Сэмпсон.
– Письмами! Черт возьми, она только и делает, что пишет мне письма. Чуть отведет меня в оконную нишу, и уже засовывает письмо мне за манжету. Письма – насмешили просто! Вот они, письма! – И юноша бросил на стол бумажник с пачкой эпистол бедняжки Марии.
– Да, это письма, ничего не скажешь! Целая почтовая сумка! – заметил капеллан.
– Но тот, кто посмеет коснуться их… будет убит… на месте! – возопил Гарри, встал со стула и, пошатываясь, побрел за своей шпагой.
