– Как это тяжко, Молли! – простонал полковник. – Мы ласкаем, лелеем и растим их, мы ухаживаем за ними в дни болезней, мы хлопочем и строим планы, мы копим деньги, и штопаем, и перештопываем старую нашу одежду, а если у них болит голова, мы глаз не смыкаем от тревоги, мы трудимся день и ночь, чтобы исполнять их прихоти и капризы, и слышим: «папочка», «милый папенька» и «у кого еще есть такой отец?». Утром во вторник я – король в своем доме и семье. А во вторник вечером является принц Фу-ты Ну-ты – и моему царствованию приходит конец. Целая жизнь забыта и отринута ради пары голубых глаз, пары стройных ног и копны рыжих волос.
– Нам, женщинам, повелено оставлять все и следовать за мужем. И, помнится, милый Мартин, у нас с тобой дело сладилось очень скоро, – сказала миссис Ламберт, кладя руку на плечо супруга.
– Такова человеческая природа и чего еще можно ждать от девчонки? – со вздохом сказал полковник.
– И мне кажется, я исполнила свой долг перед мужем, хотя, признаюсь, ради него я оставила моего отца, – тихонько добавила миссис Ламберт.
– Умница! Провалиться мне на этом месте, я тебя очень люблю, Молли, сказал добряк-полковник. – Но вспомни-ка, зато твой отец меня очень не любил, и если я когда-нибудь обзаведусь зятьями…
– Если! Нет, вы подумайте! Конечно, мои девочки непременно выйдут замуж, мистер Ламберт! – вскричала маменька.
– Ну, так когда они явятся, сударыня, я возненавижу их, как ваш батюшка возненавидел меня – и по заслугам! – за то, что я отнял у него его сокровище.
– Мартин Ламберт, перестаньте кощунствовать и говорить противоестественные вещи! Да, противоестественные, сударь! – возразила его супруга.
– Нет, душа моя! Вот тут слева у меня больной зуб, и лишиться его, конечно – вещь самая естественная. Однако когда зубодер начнет его выдирать, мне естественно будет почувствовать боль. А неужто вы думаете, сударыня, что Этти мне не дороже всех моих зубов? – спросил мистер Ламберт.
Однако еще не бывало женщины, которой не хотелось бы выдать замуж свою дочь, как бы ни бунтовали отцы против вторжения зятя в их семью. А матери и бабушки на свадьбах дочерей и внучек вновь переживают собственное замужество – их души облекаются в муслин и кружева двадцатилетней или сорокалетней давности, вновь белые ленты украшают кучера, и это не новобрачные, а они сами вновь впархивают в карету и уносятся прочь. У какой женщины, даже самых преклонных лет, не хранится в потаенных шкафчиках сердца ее пересыпанный лавандой свадебный наряд?
– Так грустно будет расставаться с ней, – со вздохом продолжала миссис Ламберт.
– Ты уже все решила, Молли, – со смехом сказал полковник. – Не пойти ли мне заказать изюм и коринку для свадебного пирога?
– И мне придется оставить дом на тебя, когда я поеду к ней в Виргинию. А сколько миль до Виргинии, Мартин? Наверное, много тысяч.
– Сто семьдесят три тысячи триста девяносто две мили с тремя четвертями, душа моя, если ехать кратчайшей дорогой, – невозмутимо сообщил Ламберт. – Той, которая ведет через владения пресвитера Иоанна. Другой же дорогой, через Персию…
– Выбери, пожалуйста, такую дорогу, чтобы было поменьше моря и этих мерзких кораблей, которых я терпеть не могу! – вскричала полковница. Надеюсь, мы с Рэйчел Эсмонд сойдемся ближе, чем прежде. Когда мы учились в пансионе, она была очень властной.
– А не подумать ли нам и о пеленках, миссис Мартин Ламберт? – с усмешкой перебил ее супруг.
Впрочем, я полагаю, миссис Ламберт не видела тут ничего смешного и уже успела присмотреть очень миленькие кружевные чепчики и слюнявчики в лавке миссис Боббинит. И в это воскресенье, когда секрет малютки Этти был разгадан и она с закрытыми глазами и пылающими от жара щеками лежала в постели, ее мать смотрела на грустное личико с полным душевным спокойствием и, казалось, даже радовалась мукам девочки.
Этти же не только мучилась, но и была полна ярости на себя за то, что выдала всем свою заветную тайну. Возможно, она и сама ни о чем не подозревала, пока внезапная вспышка не открыла ей состояния ее собственных чувств, и теперь бедная девочка терзалась стыдом так, словно совершила какой-то дурной поступок и была застигнута на месте преступления. Она негодовала на собственную слабость и гневно себя бранила. Она клялась, что никогда не простит себе этого унижения. Так юная пантера, раненная дротиком охотника, мечется в бешенстве по лесу, злобно грызет впившееся в ее бок жалящее железо, рычит, кусает своих сестер и свою пятнистую мать.
Малютка Этти рвала когтями, грызла и рычала так, что мне не хотелось бы оказаться на месте ее брата и сестры или ее пятнистых родителей.
