– Для дикого виргинца, Гарри Уорингтон, вы весьма и весьма цивилизованный молодой человек! – говорит полковник. – Душа моя, можно ли ангажировать тебя на менуэт?
– Нам уже случалось его танцевать, Мартин Ламберт, – отвечает любящая супруга.
Полковник начинает напевать менуэт, хватает с чайного столика пустую тарелку и отвешивает церемонный поклон, взмахнув тарелкой, будто шляпой, а полковница отвечает ему самым лучшим своим реверансом.
Одна только Этти хранит мрачный и недовольный вид.
– Душечка, неужели у тебя не найдется для мистера Уорингтона ни словечка благодарности? – спрашивает Тео у сестры.
– Я никогда не любила танцевать, – объявляет Этти. – Что за удовольствие встать против какого-нибудь дурака кавалера и прыгать с ним по зале?
– Merci du compliment [325] , – сказал мистер Уорингтон.
– Я вовсе не говорю, что вы глупы… то есть… то есть я… я думала о контрдансе, – отвечает Этти, встречая лукавый взгляд сестры и закусывая губку. Она вспомнила, как называла Гарри глупым, и хотя Тео не обронила ни слова, мисс Этти рассердилась так, словно услышала жестокий упрек.
– Терпеть не могу танцев – вот! – заявила она, вскинув головку.
– Да нет же, милочка, ты всегда их любила, – вмешалась маменька.
– Но ведь это, душа моя, когда было! Разве ты не видишь, что она уже дряхлая старуха? – заметил папенька. – А может быть, у мисс Этти разыгралась подагра?
– Вздор! – отрезала мисс Этти, постукивая ножкой.
– Танцы? Ну, разумеется, – невозмутимо отозвался полковник.
Лицо Гарри омрачилось. «Я изо всех сил стараюсь доставить им удовольствие, даю для них бал, а эта девчонка говорит мне в глаза, что ненавидит танцы. У нас в Виргинии мы не так платим за доброту и любезность. Да… и с родителями так дерзко не разговариваем!»
Боюсь, что вот тут обычаи в Соединенных Штатах за истекшие сто лет очень переменились и тамошняя молодежь тоже научилась дерзить старшим.
Не удовлетворившись этим, мисс Этти принялась безжалостно высмеивать все общество, собравшееся на водах, и особенно занятия Гарри и его приятелей, так что простодушный юноша совсем расстроился и, оставшись наедине с миссис Ламберт, спросил, чем он снова провинился, что Эстер так на него сердита. После того как ее дочь обошлась с ним подобным образом, добрая женщина почувствовала к молодому человеку еще большее расположение и пожалела, что не может открыть ему тайны, которую Эстер столь яростно оберегала. Тео тоже попеняла сестре, когда они остались вдвоем, но Эстер ничего не желала слушать и в уединении их спальни вела себя так же, как в материнской гостиной в присутствии всего общества.
– Предположим, он возненавидел меня, – сказала она. – Так оно, наверное, и есть. Я сама ненавижу себя и презираю за то, что я такая дурочка. Как же он мог не возненавидеть меня? Разве я не высмеивала его, не называла простачком и всякими другими обидными словами? И ведь я знаю, что он вовсе не умен. Я знаю, что я куда умнее, чем он. И нравится он мне только потому, что он высок, потому что глаза у него синие, а нос красивый. До чего же глупа девушка, если мужчина ей нравится потому лишь, что у него синий нос и глаза с горбинкой! Значит, я дура, и не смей мне возражать, Тео!
Однако Тео не желала соглашаться, что ее сестра дурочка, а напротив, считала ее чудом из чудес и твердо верила, что если есть на свете девушка, достойная руки любого принца в мире, то девушка эта – Этти.
– Ты, правда, иногда бываешь глупенькой, Этти, – сказала она. – Но только когда сердишься на людей, которые хотят сделать тебе приятное, – вот как сегодня за чаем на мистера Уорингтона. Когда он с такой любезностью пригласил нас на свой бал, почему ты сказала, что не любишь ни музыку, ни танцы, ни чай? Ты ведь знаешь, что очень их любишь.
– Я сказала так, Тео, только чтобы досадить себе, позлить себя и наказать, как я того заслуживаю, душенька. А кроме того, неужели ты не понимаешь, что дурочка вроде меня способна делать только глупости? Знаешь, мне было приятно, когда он обиделся. Я подумала: «А! Вот я и сделала ему больно! Теперь он скажет, что Этти Ламберт – отвратительная злая ломака и ведьма. И это покажет ему, – и уж, во всяком случае, тебе, маменьке и папеньке, – что я вовсе не охочусь за мистером Гарри». Нет, наш папенька в сто раз лучше него. Я останусь с папенькой, и, Тео, если бы он попросил меня завтра поехать с ним в Виргинию, я отказалась бы. Моя сестра стоит дороже всех виргинцев, какие только жили на свете с начала времен.
И тут, я полагаю, сестры заключают друг друга в объятия, а мать, услышав, что они разговаривают, стучит к ним в дверь и говорит:
– Дети, пора спать!
Глаза Тео быстро смыкаются, и она погружается в спокойный сон. Но бедная, бедная малютка Этти! Подумайте, как медленно ползут часы, а глаза девочки все еще широко открыты, и она мечется на постели, и боль новой раны не дает ей уснуть.
