К тому же еще преждевременно упускать из виду одно очень важное соображение, достойное взвешенного рассмотрения со стороны тех, кто искренне стремится к благу: дело в том, что ораторы, порождающие в людях безотчетное недоверие, смутное и грозное недовольство, пагубный и оскорбительный дух неповиновения, имеют очень большое преимущество по сравнению с теми, кто призывает к умеренности, к братству, к спокойному и беспристрастному рассмотрению обвинений, к соблюдению законности; ибо первые находят в человеческом сердце и в природе вещей гораздо более мощные средства убеждения. Они возбуждают наши подозрения в отношении выдающихся людей, а народ от природы склонен подозревать всех тех, кого он сам возвысил над собой; они постоянно угрожают нам новыми бедствиями, а народу необходимо испытывать чувство тревоги; они уговаривают нас применить и продемонстрировать нашу силу и власть, а это то, что люди любят больше всего: в то время как другие могут успокоить нас, только предложив нам обсуждение того или иного вопроса, а большинство к таким обсуждениям не способно; могут заставить нас почувствовать необходимость самим умерить проявление нашей силы, только представив нам нравственные соображения, весьма слабые по сравнению с тем, что кажется нам нашими настоятельными интересами.
Таким образом, одним, чтобы увлечь нас, сбить с толку и превратить в беззаконных безумцев, нужно только все извращать в своих речах, поражать наш взор колоссальными химерами, переносить на целые классы граждан преступления нескольких лиц, расписывать свои картины яркими, патетическими красками, которые так легко находятся, когда ни к чему нет почтения, и оглушать нас, громко выкрикивая по каждому поводу названия самых священных вещей; тогда как другим, чтобы нас утихомирить и сделать мудрыми и справедливыми, необходимо прибегать к истолкованию, к подробному рассмотрению идей, ускользающих от понимания простого люда, к сложным рассуждениям, разумение которых требует не легковозбудимых страстей, коим толпа всегда подвержена, но хладнокровия и уравновешенности — а их-то она лишена.
Так, в силу нашей природы мы стремимся навстречу одним, избегаем других: одних, ведущих нас туда, куда мы хотим идти, мы выслушиваем охотно, других, удерживающих нас против нашей воли, мы слушаем порой с почтением, но всегда нехотя; одни, наконец, указывают нам на прелесть жизни без узды; другие непрестанно предлагают нам суровую узду разума, которую мы если и приемлем, то всегда грызем. Итак, если мы хотим расслышать спокойную истину и отвергнуть буйную ложь, мы вынуждены бороться с самими собой и остерегаться того, что нам нравится, а это всегда трудное дело, предполагающее некоторую степень мудрости: именно этим объясняется во всех странах ужасная власть доносителей, столько кровавых свидетельств которой предоставляют древняя и современная история; именно этим объясняется также поразительный успех коварных или фанатичных подстрекателей бунтов, хотя они не имеют никаких преимуществ над своими противниками, не обладая ни истиной, ни познаниями, ни, конечно, талантами.
И пусть мне не возражают, что я их всех смешал в одну кучу, не предъявив особых обвинений каждому; они опасны в совокупности, в массе, а порознь не существуют.
