Уж стол накрыт, и скудный ужинГотов. Покой старушке нужен,Заснуть бы время, — мужа ждет;Скрипит крылечко, — он идет.Сюртук до пят, в плечах просторен,Картуз в пыли, ни рыж, ни черен,Спокоен строгий, хитрый взгляд,Густые брови вниз висят,Угрюмо супясь. Лоб широкийИзрыт морщинами глубоко,И темен волос, но седаПодстриженная борода.«Устал, Лукич? — жена спросила, —Легко ль, чуть свет ушел с двора!Садись-ко ужинать: пора!»— «Не каплет сверху... заспешила!Ответил муж. — Успеешь, друг! —И, сняв поношенный сюртук,На гвоздь повесил осторожно,Рубашки ворот распустил,Лицо и руки освежилВодою. — Ну, теперь вот можноЗа щи приняться».— «Вишь, родной! —Старушка молвила. — Не спится!Всю ноченьку провеселится,Поди, как свищет!»— «Кто такой?» —Ответил муж скороговоркой,Ломая хлеб с сухою коркой.«Соловьюшек у нас в саду».— «Сыт, стало. Коли б знал нужду,Не пел бы. Мне вот не поется,Как хлеб-ат потом достается...Ты, Саша, ужинала, что ль?»— «Мы ждали вас».— «Подай мне соль».Дочь подала.«За ужин села,Так ешь! ты что невесела?»— «Я ничего».— «Гм... дурь нашла!Так, так!»Старушка погляделаНа Сашу. Саша понялаИ ложку нехотя взяла.«Ох, эта девичья кручина! —Отец, нахмурясь, продолжалИ мокрой ложкой постучалОб стол. — Всё блажь! Подбавь, Арина,Мне каши... да! всё блажь одна!Я знаю, отчего она,Смотри!»— «Опять не угодила!За смех — упрек, за грусть — упрек...Ну, грустно, — что ж тут за порок?Что за беда?»— «Заговорила!Язык прикусишь! берегись!Вишь ты!..» И жилы напряглисьНа лбу отца. Гроза сбиралась.Но Саша знала старика,Словам дать волю удержалась, —И пронеслися облакаБез грома.Чашка опустела.Лукич усы свои утерИ, помолившись, кинул взорНа Сашин хлеб. «Ломтя не съела...Сердита, значит... Прибирай!Есть квас-то на ночь?»— «Есть немного».— «Ну, принеси. Сейчас ступай!»— «Куда ж идти? Теперь порогаНе сыщешь в погребе: не день...»— «Ну-ну! пошевельнуться лень!»Дочь вышла. На лице АриныСлегка разгладились морщины.Старик, мол, трезв... Иль он любвиНе знает к детищу родному?Скажу про Сашу... не чужому...Что ж! Господи благослови!И подле мужа робко села.«Лукич!»— «Ну, что там?»— «Я хотела...Того... с тобой поговорить...Не станешь ты меня бранить?..»— «За что?»— «Начать-то я не смею».— «Ну, ладно, ладно! говори».— «Вишь, мы вот стары, я болею,Совсем свалюсь, того смотри,Обрадуй ты меня под старость —Отдай ты дочь за столяра!»— «Обрадуй... что же тут за радость?Вот ты, к примеру, и стара,А дура!.. стало, есть причина,Зачем я медлю... Эх, Арина!Пора бы, кажется, умнеть!»— «Как мне на Сашу-то глядеть?Она час от часу худеет.Ведь я ей мать!»— «Повеселеет!Ты знаешь, девичья слеза —Что утром на траве роса:Пригреет солнце — и пропала».— «Пусть я отрады не видала,Хоть ей-то, дочери, добраТы пожелай!»— «В постель пора!Оставь, пока не рассердился!»Старушка в спальню побрела.Там перед образом светилсяОгонь. В углу кровать былаБез полога. Подушек тениКак будто спали на стене.Арина стала на колени,И долго, в чуткой тишине,Перед иконою святоюСлеза катилась за слезою.Меж тем Лукич окно открылИ трубку медленно курил;Сквозь дым глаза его без целиНа кудри яблоней глядели.«Ну, завтра ярмарка. АвосьНа хлеб добуду. Плохо стало!Ходьбы и хлопотни немало,А прибыли от них — хоть брось!Другим, к примеру, удается:Казна валится, точно клад;Ты, право, грошу был бы рад,Так нет! Где тонко, тут и рвется.Порой что в дом и попадет,Нужда метлою подметет.Вот дочь невеста... всё забота!И сватают, да нет расчета:Сосед наш честен, всем хорош,Да голь большая — вот причина!Что честь-то? коли нет алтына,Далеко с нею не уйдешь.Без денег честь — плохая доля!Согнешься нехотя кольцомПеред зажиточным плутом:Нужда — тяжелая неволя!Мне дочь и жаль! я человек,Отец, к примеру... да не векМне мыкать горе. Я не молод.«Лукич — кулак!» — кричит весь город.Кулак... Душа-то не сосед,Сплутуешь, коли хлеба нет.Будь зять богатый, будь помога,Не выйди я из-за порога,На месте дай бог мне пропасть,Коли подумаю украсть!А есть жених, наверно знаю...Богат, не должен никому,И Саша нравится ему.Давно я сваху поджидаю».Так думал он. А ветерокЕго волос едва касался,И в трубке красный огонекПод серым пеплом раздувался.Порой катилася звезда,По небу искры рассыпалаИ гасла. Ночь благоухала,И белых облаков грядаПлыла на север. Жадно пилиРосу поникшие листыИ звуки смутные ловили.При свете месяца кусты,Бросая трепетные тени,Казалось, в царство сновиденийПеренеслись. Меж их ветвейВ потемках щелкал соловей.Быть может, с детства взятый в рукиРазумной матерью, отцом,Лукич избег бы жалкой муки —Как ныне, не был кулаком.Велик, кто взрос среди порока,Невежества и нищетыИ остается без упрекаЖрецом добра и правоты;Кто видит горе, знает голод,Усталый, чахнет за трудомИ, крепкой волей вечно молод,Всегда идет прямым путем!Но пусть, как мученик сквозь пламень,Прошел ты, полный чистоты,Остановись, поднявши каменьНа жертву зла и нищеты!Корою грубою закрытый,Быть может, в грязной нищетеДобра зародыш неразвитыйГорит, как свечка в темноте!
