Хозяйка добрая, здорово!Ты вечно с варежкой в руке,И в этом белом колпаке,И всё молчишь! Порою словоПромолвишь с дочерью родной,И вновь разбитый голос твойУмолкнет. Бедная Арина!Повысушили до порыНужда да тяжкая кручинаТебя, как травушку жары;Поникла голова, что колос,И поседел твой русый волос;Одна незлобная душаОсталась в горе хороша.И ты, красавица, с работойСидишь в раздумье под окном;Одной привычною заботойВсю жизнь вы заняты вдвоем...Глядишь на улицу тоскливо,Румянец на лице поблек,И спицы движутся лениво,Лениво вяжется чулок.О чем тоска? откуда скука?Коса, что черная смола,Как белый воск, рука бела...Душа болит? неволя-мука?..Что делать! подожди, покаПрогонит ветер облака.«Ох, Саша! полно сокрушаться!Вот ты закашляешь опять... —Промолвила старушка мать. —Ну, в сад пошла бы прогуляться,Вишь, вечер чудо!»— «Всё равно!И тут не дурно: вот в окноСвет божий виден — и довольно!»— «Глядеть-то на тебя мне больно!Бледна, вот точно полотно...»И мать качала головоюИ с Саши не сводила глаз.«Поди ты! сокрушает насСтарик! над дочерью родноюСмеется... Чем бы не женихСтоляр-сосед? Умен и тих.Три раза сваха приходила,Уж как ведь старика просила!Один ответ: на днях приди...Подумать надо... погоди...Ты вот что, Саша: попытайся,С отцом сама поговори,Чуть будет весел».— «Дожидайся!Я думаю, в ногах умри, —Откажет...»Мать не отвечала,Поникнув грустно головой.«Чуть будет весел... Боже мой!За что же я-то потерялаВеселье? Ведь к чужим придешь,Там свет иной, там отдохнешь;А при отце язык и руки —Всё связано! когда со скукиВ окно глядишь, и тут запрет!Уж и глазам-то воли нет!»— «Всё осуждать его не надо.Известно — стар, кругом нужда,На рынке хлопоты всегда,Вот и берет его досада.Он ничего... ведь он не зол:На час вспылит, и гнев прошел».— «Я так... я разве осуждаю?И день — печаль, и ночь — тоска,Тут поневоле с языкаСорвется слово».— «Знаю, знаю!Как быть? Живи, как бог велел...Знать, положён таков предел».Заря погасла. Месяц всходит,На стекла бледный свет наводит;За лес свалились облака;В тумане город и река;Не шевельнет листом осина;Лишь где-то колесо гремитДа соловей в саду свистит.Молчат и Саша, и Арина,Их спицы бедные однеНе умолкают в тишине.Как хорошо лицо больноеСтарушки сгорбленной! Оно,Как изваяние живое,Всё месяцем освещено.В руках на миг уснули спицы,Глаза на дочь устремлены,И неподвижные ресницыСлезой докучной смочены.Сверкает небо огоньками,Не видно тучки в синеве,А у старушки облачкамиПроходят думы в голове:«Без деток грусть, с детьми не радость!Сынок в земле давно лежит,Осталась дочь одна под старость —И эту горе иссушит.Ну что ей делать, если свахеСтарик откажет? Как тут быть?Я чаю, легче бы на плахеБедняжке голову сложить!И без того уж ей не сладко:Работа, скука, нищета...Всю жизнь свою, моя касатка,Что в клетке птица, заперта.Когда и выйти доведется,Домой придет — печальней дом...Глядишь, на грех старик напьется,О-ох, беда мне с стариком!Ну, та ль она была сызмала?Бывало, пела и плясала,На месте часу не сидит,Вот, словно колокольчик звонкий,Веселый смех и голос тонкийВ саду иль в горенке звенит!Бывало, чуть с постельки встанет,Посмотришь — куколки достанет,Толкует с ними: «Ты вот такСиди, ты глупая девчонка...Вот и братишка твой дурак,Вам надо няню...» И ручонкойНачнет их эдак тормошить...Возьмет подаст им на бумажкахВодицы в желудевых чашках.«Ну вот, мол, чай, извольте пить!»Уймися, говорю, вострушка.Отец прикрикнет: «Посеку!»Бедняжка сядет в уголку,Наморщит лобик, как старушка,И хмурится. Отец с двора —Опять потешная игра».И мать работу положила,Печной заслон впотьмах открыла,Достала щепкой уголекИ стала дуть. Вдруг огонекБлеснул — и снова замирает.Вот щепка вспыхнула едва, —Из мрака смутно выступаетСтарушки бледной голова.
